• ,
    Лента новостей
    Опрос на портале
    Облако тегов
    crop circles (круги на полях) ufo «соотнесенные состояния» Альтерверс Альтернативная медицина Англия и Ватикан Атомная энергия Беженцы. Война на Ближнем Востоке. безопасность Борьба с ИГИЛ Брайс Де Витт великаны. Внешний долг России ВОВ Военная авиация Вооружение России Восточный Газпром. Прибалтика. Геополитика ГМО грядущая война Евразийство Ельцин Жизнь с точки зрения науки Законотворчество информационная безопасность Информационные войны исламизм историософия Историческая миссия России История История оружия Источники энергии Космология Кризис мировой экономики Крым Культура. Археология. масоны мгновенное перемещение в пространстве Мегалиты международные отношенияufo Металлы и минералы Мировые финансы МН -17 многомирие Мозг Народная медицина Наука и религия Научные открытия Невероятные фото Нибиру нло нло (ufo) Новороссия общественное сознание Опозиция Оппозиция Оружие России Османская империя Песни нашего века Подлинная история России Природные катастрофы Пространство и Время Раздел Европы Реформа МВФ Роль России в мире Романовы Российская экономика Россия Россия и Запад Россия. Космические разработки. Самолеты. Холодная война с СССР Сирия Сирия. Курды. социальная фантастика СССР Старообрядчество США Тартария Творчество наших читателей Украина Украина - Россия Украина и ЕС фантастическая литература фашизм физика философия Философия русской иммиграции футурология Холодная война христианство Хью Эверетт Цветные революции Церковь и Власть Человек Экономика России Энергоблокада Крыма Юго-восток Украины Южный поток юмор
    Погода
    Максим Субботин, Айя Субботина: Сердце зимы (Корона безголовых королей - 1) (фрагмент книги)

    Максим Субботин, Айя Субботина

    Сердце зимы

    ПРОЛОГ

    Сад утопал в ароматах пряной зелени. Тонкие лозы расползлись по невесомым террасам, тенистым водопадом нависли над тропой. Пока Фархи проделала путь через сад, тонкие шипастые усы несколько раз пытались ужалить, одному это даже удалось. Место укола мгновенно начало чесаться, покрылось коркой. На коже под пальцами явственно ощущался плотный горячий бугорок. Скорее всего, ерунда, которая пройдет сама собой, но накануне серьезного разговора Фархи не хотела выглядеть дурой, которая только и делает, что скребет зудящую болячку. У человека, с которым она собиралась говорить, и без того предостаточно поводов считать ее существом, стоящим на ступени эволюции где-то сильно ниже простейшего беспозвоночного.

    Мощеная дорожка привела ее к каменным развалинам, имитирующим остатки какого-то древнего замка, вроде тех, которые без конца строят безмозглые северяне. Фархи пренебрегала столь грубыми архитектурными формами, считала их пережитками Времен упадка и не понимала, отчего они по душе столь многим ее соотечественникам.

    Мужчина сидел на каменной скамье, укрытой тканым полотном, и не оторвался от чтения, даже когда Фархи обозначила свое присутствие выразительным покашливанием. Хоть в последнем не было необходимости — он, без сомнения, слышал каждый ее шаг.

    — Мне нужно разрешение, Маларис, — она без обиняков озвучила причину визита.

    Он даже головы не поднял. Мягкая ткань хитона струилась по его скульптурным мускулам, подчеркнутым годами тончайших ухищрений хирургантов, волосы ниспадали на плечи чуть наметившимися завитками цвета чистого золота.

    — Я могу найти его, — добавила Фархи.

    Она давно сбилась со счета, сколько раз за последние дни повторила это обещание: «Могу найти…» Большинство людей, к кому обращалась Фархи, отвечали ей лишь снисходительной усмешкой, иногда приправленной жалостью. Некоторые смотрели сочувствующе, как на увечного ребенка, которому сохранили жизнь из глубокого сострадания, но с тех пор он только то и делает, что доставляет хлопоты.

    — Твое стремление похвально, но ты слишком слаба, чтобы одолеть его.

    Слова прозвучали безапелляционным приговором.

    — Я смогу! — настаивала она. И в стремлении показать рвение вложила в слова слишком много остервенения и ярости.

    Мужчина поднял на нее взгляд. На его идеальном лице проступил налет гнева. Кому-то другому этот взгляд не сулил бы ничего хорошего — только скорую и, если повезет, безболезненную смерть. Но Фархи бессовестно пользовалась своим положением. В конце концов, он сам дал ей право на подобную дерзость.

    — Ты знаешь, что испытываешь мое терпение? — осведомился он.

    Как будто это не написано у нее на лбу!

    Фархи подошла ближе, хоть почти физически ощущала исходящую от него неприязнь. Всего-то пара шагов, но сколь непросто они дались, будто пудовые колодки волочешь на себе. Сжав зубы, она напомнила себе, что они — одна кровь. Он должен не только выслушать ее, но и услышать!

    — Еще один шаг, и я велю просверлить в твоей бестолковой башке дырку, а после лично запущу туда трупоедов. Как думаешь, что они сожрут в первую очередь — твою дерзость или глупость?

    — Прошу! — Она упала на колени, склонила голову, нарочито обнажив шею. Глупо верить, что беззащитная покорность смягчит его решение, но она была готова на все. Иначе для чего тогда жить? Для того лишь, чтобы носить клеймо неудачницы? — Ты знаешь, что никто лучше меня не знает его повадок и никому, кроме меня, не известно о нем столь много. Мы шесть месяцев делили утробу Единой матери, мы были одним целым до того, как Предтечам было угодно разделить нас.

    — И то было их самое верное решение, — отрешенно прокомментировал отец.

    Фархи молча проглотила очередную порцию унижения. Сколько бы она ни убеждала себя, что заслужила подобное отношение, но смириться с ним окончательно так и не смогла. Она виновата лишь в том, что вовремя не прирезала мерзавца, который по злой воле Предтеч стал ее братом. В глубине души она всегда подозревала в нем гниль, чувствовала исходивший от брата смрад предательства.

    Резким движением отец схватил ее за подбородок, сильно сжал пальцы, заставил смотреть себе в глаза. Фархи очень хотелось зажмуриться, но не от боли, а оттого, насколько пронзительным был его взгляд. Его идеально сконструированные глаза цвета неба в ясный день, казалось, видят ее насквозь. В некотором роде так это и было — лучшие мастера-генетики трудились над глазами одного из Маларисов без малого тридцать лет, прежде чем получили первый опытный образец приемлемого качества. Вдвое больше времени ушло на то, чтобы довести образец до совершенства. Сейчас в глазах отца плескалось нечто гораздо большее, чем воплощенный образчик человеческого гения, они проникали в самое нутро, туда, где покоились самые сокровенные тайны и пороки. Даже те, о которых Фархи давным-давно позабыла.

    — Ты — всего лишь выбраковка, Фархи. Мусор на бриллианте, скол, который был необходим лишь для того, чтобы уберечь заключенную в нем истинную ценность. Предтечи умнее нас, потому семя дало два ростка. Один крепкий и сильный, другой — губка, которая впитала худшее и бесполезное. Я думал, моей не слишком умной дочери хватит ума быть благодарной за эту участь.

    Фархи стоило больших трудов побороть в себе желание выцарапать его идеальные глаза и воочию убедиться, есть ли за ними хоть что-то от живого человека.

    — Твоя ценность сбежала, — огрызнулась она. Злость всегда глушила в ней разум, но сегодня Фархи было особенно приятно спустить ее с поводка. Что еще они могут с ней сделать? Убить? Как будто она когда-то боялась смерти. — И я не слышала, чтобы ищейкам удалось вынюхать след.

    Маларис наотмашь саданул ее по лицу. Сила удара легко опрокинула Фархи на спину.

    Он неторопливо вложил закладку между страницами, закрыл книгу и изящным движением руки рассеял ее: толстый старинный фолиант превратился в облачко искрящегося тумана. Маларис поднялся. С высоты своего немалого роста на Фархи смотрел один из самых грозных членов Безмолвного совета. Его именем вершились самые страшные приговоры, устраивались самые беспощадные чистки, а порой уничтожались целые поселения. Девчонка у его ног была всего лишь выбраковкой, чья жизнь не стоила даже среза его ногтя.

    — Сегодняшняя дерзость — последнее, что ты себе позволила в моем присутствии. Надеюсь, того небольшого ума, который ты одолжила у брата, хватит, чтобы раз и навсегда запомнить — ты иччера, мусор. Еще раз назови меня отцом — и будешь остаток дней коротать в компании гаруспиков. Ты же знаешь, какими аккуратными они могут быть и как долго могут поддерживать жизнь в теле даже после того, как из него вынули все внутренности.

    Фархи сглотнула, беспомощно отползла назад. Гаруспики?! Тонкая улыбка разрезала его губы, обнажила заточенные зубы пираньи. Он не шутил, напротив — всем видом давал понять, что не решил, стоит ли оттягивать угрозу.

    — Я была… неразумна, Маларис. — Она поднялась, сгорбившись, понурившись, не смея поднять взгляд. После удара челюсть жутко саднило, зубы тонули в кровоточащих деснах. — Это больше не повторится.

    Он не удостоил дочь ответом.

    Опомнилась Фархи много позже, когда неслась прочь из удушливого плена сада и, не разбирая пути, влетела в самую гущу ядовитых лоз. Хищницы алчно накинулись на нежданную гостью, будто та пришла сюда лишь за тем, чтобы стать сосудом для их отравы. Фархи рыдала в голос и остервенело вырывала вошедшие глубоко под кожу шипы, некоторые из которых успели пустить корни. Стыд затмевал все прочие чувства, а боль казалась всего лишь ничтожным отголоском его всеразрушающей махины, которая подмяла под себя Фархи и шинковала на крошечные кусочки.

    Она так просто не сдастся.

    Она докажет, кто прав.

    ХАНИ

    Звук слышался отчетливо. И он приближался.

    Северянка осторожно высунулась из-за покрытых сверкающим инеем можжевеловых ветвей. Стрелу она держала на луке, но тетиву натягивать не спешила. Охота не терпит торопливости, особенно охота на крупную добычу.

    Он стоял метрах в пятнадцати — белый олень, с покрытыми ягелем рогами, из-за чего они сделались похожими на корону из снега. Массивная грудь от дыхания мерно расширялась и сужалась; наполненные грустью влажные темные глаза осматривали окрестности. У всех оленей, которых Хани доводилось видеть, глаза были грустными, как будто животные заранее знали, что Изначальный привел их в этот мир для единственной цели: стать прокормом для северного народа. Первого оленя она убила в свою двенадцатую зиму и до сих пор отлично помнила ту охоту. Лук был слишком тяжелым, а она — слишком слабой, чтобы как следует натянуть тетиву. Но за спиной стоял отец, и одно его присутствие вдохновляло на хороший выстрел. Хани не могла вернуться домой без добычи в свою первую зрелую охоту [Зрелая охота — своего рода посвящение у северян. До двенадцати лет детн охотятся на мелкую добычу, в основном на птиц и пушных зверей, после двенадцати начинают охотиться на крупную — оленей, волков, медведей и т. д.]. И она все-таки подстрелила того оленя. Рука дрогнула, задела сухую ветку. Олень среагировал на шум и дернулся бежать. Стрела ударила его в бок. Девушка хорошо помнила тяжелую руку отца, когда он угостил ее подзатыльником. «Идти за ним будешь сама», — предупредил он. И она водила раненого зверя до самого заката — глубокий снег обнимал ее ноги, сковывал движения. Олень чувствовал погоню и первое время силился убежать, но рана постепенно лишала его сил. В конце концов, он упал. Хани пришлось перерезать ему горло, но что самое поганое — она заглянула ему в глаза. Дура! В тот день она вернулась с добычей и ощущением смерти в ладонях. С тех пор прошло четыре зимы, а руки все так же помнили ту первую кровь.

    Этот олень ее не чувствовал, ветер играл ей на руку. Коронованный рогами, ничего не подозревающий зверь подошел к зарослям красноягодника и принялся пощипывать подмороженную, покрытую инеем листву. Пару зим назад Хани еще помнила об угрызениях совести, которые нападали на нее всякий раз после удачной охоты. Она чувствовала себя вором, отнимающим самое ценное — жизнь. Но с тех пор многое изменилось, а главное — она повзрослела. Как птица сбросила с себя оперенье детства. Она окрепла и больше не боялась упасть, но и так высоко, как прежде, больше никогда не взлетала.

    Хани выжидала. Олень лакомился в последний раз, а желтое солнце, будто желая подчеркнуть величие лесного жителя, раззолотило ему рога. Он довольно быстро расправился с нижними ветками и, чтобы добраться до верхних, задрал голову, будто подставляя шею.

    Хани отпустила тетиву, разрешая стреле пропеть смертельную песнь.

    — Отличный выстрел! — Тяжелая ладонь грохнула северянку по плечу. Под тяжестью удара она невольно наклонилась вперед. — Горжусь тобой, эрель.

    — Сделай так еще раз, Рок, и я никогда больше не возьму в руки лук, — проворчала она, потирая ушибленное место.

    Молодой северянин озадаченно поскреб щетинистый подбородок, словно решал, стоит ли воспринимать слова девчонки всерьез или так обойдется. Рядом со своим кетельгардом [Кетельгард — телохранитель.], высоким и широкоплечим, Хани всегда чувствовала себя незначительной.

    — Пойдем, мне пригодятся твои руки.

    Разделка туши — дело несложное. Скорее — маркое. Без должного навыка легко перепачкаться в крови с ног до головы, а в зимнем лесу это отличный способ сообщить волкам о своем присутствии.

    Убедившись, что олень действительно мертв, Хани позволила Року засучить рукава и выполнить свою часть дела. Их разделяло несколько лет, но среди ровесников он был самым крепким: никто не мог побороть его в Круге. Мудрая говорила, что, когда принимала роды у его матери, собственными глазами видела Разящего, что держал мальчишку за голову. Сам Рок любил при случае и без рассказывать о своем «особенном» происхождении. Хани охотно подыгрывала его хвастовству, отдавая дань старой дружбе и тому, что Рок единственный из трех десятков мальчиков не побоялся стать ее кетельгардом. Даже после того, как она ему открылась.

    Рок сделал несколько надрезов, а затем короткими рывками содрал с оленя шкуру. Отложив ее в сторону, приступил к разделке туши. Хани помогала ему, придерживая оленя за ноги.

    — Бьери или Астрид? — неожиданно спросил он.

    — Рок, не надо.

    — У Бьери волосы, как шелк, косы до самой задницы, каждая толщиной в мою руку, — мечтательно нахваливал дочку пивовара Рок, — а у Астрид бедра ладные, даст мне много сыновей.

    Он осторожно вывалил груду теплых внутренностей на снег. Затем передал спутнице сердце, почки и печень. Девушка тут же сложила их в наполненный солью промасленный мешок.

    — Рок, не надо, — на этот раз жестче повторила она Ох, Разящий, хоть бы до тугодума дошло закрыть рот. — Не вынуждай меня… приказывать.

    — Мы должны были привести помощь. Я должен был, — угрюмо пробасил он. — Должен был зажечь треклятый огонь.

    — Ты должен был позаботиться обо мне, и ты это сделал. И сделай милость — поменьше об этом думай.

    Рок срезал несколько добрых ломтей мяса с филейной части оленя и вдоль позвоночника, рассовал их по двум мешкам, затем взвалил их на спину. Вот и все, можно выступать. Следовало еще добраться до лошадей, оставленных в густом пролеске примерно в получасе ходьбы отсюда.

    Солнце перекатилось за полдень, и Хани хотелось верить, что Разящий не пошлет им наперерез метель, вьюгу или какую другую из своих каверз.

    — Прости, эрель, — поглядывая на нее сверху вниз со своего огромного мерина, попросил Рок. — Тяжко мне, а тебе и того хуже.

    — Я стараюсь не вспоминать. Так легче.

    — А у меня башка бестолковая, сама думает, я ей не указ. — Он с виноватым видом поскреб бритый затылок. — Негодный тебе кетельгард достался, эрель.

    — Прекрати так меня звать. Сколько раз уж говорила. — Видя его потупленный в загривок лошади взгляд, мысленно отвесила себе крепкую затрещину. — Прости. Давай просто забудем обо всем, хорошо? Хотя бы пока не будем в безопасности.

    Какое-то время они ехали молча. Хобы [Хоб — порода северных лошадей-тяжеловозов.] мерно вышагивали в глубоком снегу, хвостами заметая следы. Хани поглядывала на руки, не в силах избавиться от навязчивого запаха смерти. Она усердно вымыла ладони в снегу, проверила, чтобы на коже и одежде не осталось ни капли крови, но близкое присутствие смерти продолжало ее преследовать.

    Лес остался далеко за спиной, превратился в еле различимую серую полоску. Вокруг раскинулась слепящая глаза снежная пустыня.

    — Не передумала ехать в Берол? — осторожно спросил Рок, когда они обогнули покрытое прозрачным льдом озеро Крам-да-Гор.

    — Нет, — отозвалась она.

    Молодой воин угукнул, стараясь хранить бодрый вид, но притворщик из него был скверный.

    — Мне не по себе, эрэль… — И тут же осекся под ее строгим взглядом. — Не по себе, Хани. Нельзя тебе к ним. Сама знаешь, что нельзя.

    — Знаю. И потому, как только довезешь меня до ворот Берола, будешь освобожден от своих обязанностей. Сможешь ехать, куда душе угодно. Наймешься в дружину к какому-нибудь норену, совершишь подвиг, станешь славным воином и возьмешь в жены первую красотку Кельхейма. А прошлое забудется, как дурной сон.

    — За труса меня держишь?

    — За друга, — осадила Хани. — Для которого желаю лучшей участи, чем ржавый топор.

    — Хватит глупости-то молоть. — В мгновение ока из добродушного увальня он превратился в северного воителя — хмурого, уверенного в каждом слове, которое еще не сказал, и в каждом поступке, который еще не совершил. — Я не для того клялся, чтобы от своих слов отказываться. Куда ты — туда и я.

    Хани ожидала чего-то подобного, но все равно оказалась не готова к столь категоричному проявлению верности. Пришлось отвернуться, чтобы спрятать непрошеные слезы.

    — Куда ж я без тебя, — отшутилась она. Но взглядом выразила большее.

    — А я о чем, — подбоченился Рок и нежно, будто ласкал девичью грудь, погладил оголовье древка притороченного к седлу топора. — Тебя два с фигой вершка, упавшим с ветки снегом пришибить может. Нечего без меня шастать.

    Она уже открыла рот, чтобы отшутиться, когда ее внимание привлек непривычный для этой поры года пейзаж.

    Рок тоже его заметил.

    — Ручей? — спросил он, будто не доверял собственным глазам.

    — Откуда бы ему здесь взяться.

    Между нанесенными ветром снежными холмами, петляя в беспорядочном беге, змеилась лента воды. Слишком тонкая и мелководная, чтобы быть речкой, и слишком медленная для ручья. Да и какие ручьи в самом сердце месяца Долгих ночей? Зима только входит в силу, все тепло поджало хвост и сбежало на юг.

    — Может, талый снег с гор идет? — предположил Рок.

    — Сейчас-то?

    Он снова поскреб затылок.

    Хани спрыгнула с лошади, передала поводья Року и, осторожно пробуя носком непрочный наст, шаг за шагом подошла к самому ручью. Тот бежал с севера на юг, и вода в нем была мутной. Жеребец Рока заржал, ударил копытом, выбивая из-под снега пожухлую прошлогоднюю траву.

    — Нам так и так в ту сторону — поглядим, что за чудо, — решила она.

    Чем дольше они шли, тем шире становился ручей и тем больше нервничали хобы. Смирную кобылку Хани будто подменили — она часто пряла ушами, рассерженно фыркала и все время норовила повернуть. Всаднице приходилось проявлять истинные чудеса сноровки, чтобы сдерживать животное. Дурной знак. Хобы не просто так родились в северных ледяных равнинах, они часть Кельхейма; нет таких запахов, которые бы они ни впитывали с молоком матери. И сейчас их что-то тревожит. Что-то, что еще не увидеть, не услышать и не почуять человеку. Оттого и беспокоится животное, показывает упрямому седоку, что самое время остановиться и не лезть на рожон.

    В лицо ударил порыв морозного ветра — поднял, завертел в воздухе сверкающие снежинки, обжег кожу.

    Хани нахмурилась, глянула на спутника. Тот выглядел удивленным вряд ли менее ее самой. В воздухе явственно ощущался запах гари, а вскоре на горизонт безупречной чистоты наползло рваное облако дыма.

    — Лес, что ли, горит, — неуверенно предположил Рок.

    Хани посчитала его слова очередной глупостью. В этих краях деревьев родилось так мало, что каждое чтили чуть ли не как самого Изначального. Чтобы поохотиться, приходилось уходить далеко от поселения. Ближайший лес они давно миновали, а впереди лежал лишь Лор-да-Ран — неприкосновенная обитель спящих в вековом льду дравенов [Дравены — огромные многовековые деревья, скованные толстой коркой льда. Почитаются северянами как святыня.]. Чтоб растопить хоть малую часть их ледяных одежд, потребуется что-то более значительное, чем забытый костер, пусть даже очень большой. Да и откуда взяться костру, если местные обходят священное место десятой дорогой, боясь без нужды растревожить духов-защитников Кельхайма.

    Они взобрались на поросший куцыми елками холм, и взорам путников представилась зияющая черным уродливая дыра в многолетней заледенелой обители. Рваная рана на теле того, что всякий житель Севера считал неприкосновенным и нерушимым, как сама вера.

    Над Лор-да-Раном лениво расползалось черное марево, а из его недр сквозь прожженную брешь, как гной из раны, вытекала талая вода.

    — Слышишь? — привлек ее внимание Рок.

    Она отрицательно махнула головой.

    — И я ничего не слышу, а когда лес горит — треск далеко окрест слышно. И ветер в нашу сторону.

    Хани мысленно похвалила кетельгарда за смекалку, которой он обычно не отличался. Однако, как говорят старые охотники, раз в век можно и лань подстрелить из лука без тетивы стрелой без наконечника.

    Они переглянулись, осененные одной на двоих внезапной догадкой. Хани лихорадочно завертела головой, высматривая то, что может подтвердить или опровергнуть ее. Полотно снега не хранило никаких следов, кроме тех, что тянулись за их лошадьми.

    — Мы только посмотрим — и назад, — быстрой скороговоркой то ли себе, то ли ему пообещала девушка, — ничего не случится.

    Рок кивнул, улыбнулся. Истинного сына снега и вьюги не нужно уговаривать сунуть башку в бочку с неприятностями.

    И все же они оба побаивались. Отсюда до Пепельных пустошей рукой подать. А там и Великий лед, и Край мира. Пустоши кишат людоедами. Время от времени, не в силах больше терпеть их кровавой вакханалии, Пепельные изрыгают людоедов из себя. И тогда худо приходится северным деревням. Иногда шараши [Шараши (северное) — буквально «те, кто едят плоть людей».] нападают по несколько раз в месяц, иногда пропадают на годы. Они, точно полчища саранчи, обитающей в южных землях, несут с собой опустошение и смерть. Приходят, чтобы вдоволь напиться теплой крови. И все же всегда получают отпор, потому что каждый северянин с детства обучен в случае опасности встать плечом к плечу с соседом и дать бой. Но сейчас, в густом частоколе столетних древес, Хани с Роком могли рассчитывать только на себя.

    Северянин осторожно, но уверенно оттеснил боком жеребца кобылу Хани, так, чтобы, в случае чего, закрыть спутницу собой и принять первый удар. Хобы с шумом раздували ноздри, яростно хлестали бока хвостами, но шаг за шагом приближали своих седоков к краям обожженной земли. Стали видны обезображенные огнем стволы, снег под копытами лошадей сменился плотным слоем обугленных веток. Будто злая сила нарочно выстелила дорожку непрошеным гостям.

    У самой кромки Лор-да-Рана отчетливо виднелась огромная лужа, почти озеро. Вода здесь была грязная, в ней плавали истлевшие древесные щепки и почерневшая хвоя.

    В Лор-да-Ране стояла оглушительная тишина. Лишь копыта хобов хлюпали в вязкой грязи, и от этих звуков Хани становилось не по себе. Рок правил одной рукой, вторую держал на древке топора. Девушка, видя его подрагивающие от нетерпения пальцы, невольно опустила взгляд на свои: тоже дрожат, но вовсе не от азарта предстоящего кровопролития, а от неведения.

    Они медленно продвигались дальше, следуя знакам огня. Чем глубже их увлекало любопытство — тем ужаснее становились масштабы беды. Вскоре дорогу перегородили поваленные стволы изуродованных дравенов, пришлось спешиться и вести лошадей в обход. Гиганты, некогда закованные в ледяные доспехи, пали перед неведомой стихией — и это было ужасно. Никогда прежде не случалось подобного. Даже в самых древних легендах и песнях, которые пели ослепшие старики, Лор-да-Ран стоял незыблемо и гордо, не подвластный течению времени.

    Хани начала задыхаться от густого смоляного дыма. Она наступила на обглоданную огнем шишку — и та превратилась в пепел, как будто пламя спалило ее за миг.

    Рок остановился и привлек внимание спутницы, указав пальцем на рыжее свечение, тлеющее между дравенами.

    «Огонь?»

    Хани сразу отринула эту мысль. Слишком слабо тлеет, да еще и подрагивает ровно в такт ударам ее сердца. Или так только кажется?

    Северяне спешились, привязали лошадей и крадучись пошли на свет. Он привел их на выжженную поляну, чужеродную этому месту, как короста чистому, здоровому телу. В центре поляны зиял рваный, еще дымящийся провал, и что-то именно в его недрах порождало странное свечение. Рядом с провалом, шагах в трех, в стороне, чернеющим чирьем вспухла грязная куча земли, припорошенная намокшим пеплом.

    — Огненная звезда, — с благоговейным придыханием сказал Рок.

    — И шараши, — добавила Хани, подталкивая носком сапога еще одну находку: грубой работы секиру, состоящую из ржавого топорища, насаженного на костяную рукоять.

    Кетельгард быстро заозирался. Хани же почувствовала некоторое облегчение. Людоеды, проказа Северных земель, были здесь, но ушли, иначе давно бы себя проявили. Они опасны в своем вечном голоде, но совершенно лишены рассудка, а потому не устраивают засад и всегда нападают первыми, даже если противник многократно превосходит числом.

    Убедившись, что опасности нет, Рок сунул оружие в петлю у пояса и начал аккуратно спускаться в провал, а Хани занялась странной черной кучей в стороне от дыры. Издали она немного напоминала стог гнилого сена.

    Действительность оказалась во сто крат страшнее. Лишь страх потревожить покой дравенов удержал Хани от крика. Люди! Человеческие тела, сваленные в погребальный курган. Огонь стер черты их лиц, содрал кожу и оголил кости. Горелой плотью не воняет, над курганом нет дыма. Значит, это случилось не сегодня. Топор шарашей, сгоревшие люди, лесной пожар. Все указывало на то, что людоеды были здесь, сожгли людей и ушли уже после того, как небо уронило в Лор-да-Ран огненную звезду. В противном случае тела бы разметало по поляне.

    Но зачем сжигать то, ради чего они существуют? Это против их природы: шараши не умеют добывать огонь, они слишком глупы, чтобы украсть его у людей, и тем более не способны сохранить хрупкое пламя живым. И они не съели добычу, хоть обычно усаживались за трапезу прямо там же, где убивали. Что-то новое в их поведении?

    Девушка покачала головой — все это было неправильно. Откуда здесь, в Лор-да-Ране, вообще взялись люди? Чужаки? Возможно. Или кто-то из охотников уходил от погони и попытался укрыться под сенью ледяных гигантов. Так или иначе, но их нагнали. Жаль, теперь не выяснить, кем при жизни были эти несчастные. На телах не осталось никакой одежды, оружия или какого скарба тоже не видно. Видимо, забрали шараши.

    — Гляди! — Рок триумфально вскинул руку. Зажатый в пальцах кусок камня размером с яблоко залил поляну светом множества факелов. На черном от золы лице Рока появилась широченная улыбка. — Большущий какой!

    Хани невольно зажмурилась, но даже так смогла увидеть то, чего не видел ослепленный радостью находки спутник.

    — Это не огненная звезда, — сказала она, превозмогая ползущий по спине холод. И с трудом подавила дрожь.

    — А что же? — Он таращился на осколок, будто действительно мог увидеть разницу.

    Хани подошла ближе, протянула руку и удивилась, какой невероятно тяжелой для столь невеликого размера оказалась добыча. Не меньше полного ведра воды, должно быть. Крепкий Рок не придал этому значения, но она, хилая недоросль, сразу почувствовала разницу.

    Как-то давно ее отцу привезли осколок Огненной звезды. Вспоминая ту находку, Хани могла оценить, сколь не похожа она на то, что сейчас лежит в ее руках. Этот больше походил на простой черный булыжник, многогранный и шершавый. Лишь пульсирующее свечение, пробивающееся сквозь тонкие прожилки, делало его необычным. А еще камень в ладони был теплым, и она ясно ощущала биение его невидимого сердца. Не камень будто, а ледяной кристалл, похожий на те, что в бесчисленном количестве выносит на берег Острое море. Впрочем, не ледяной — огненный.

    Рок продолжал недоуменно переводить взгляд с осколка на спутницу и обратно.

    — Я не знаю, что это, — почему-то шепотом призналась Хани, — но точно не Огненная звезда, Рок.

    «Зачем мы нашли это? По воле каких ядви [Ядви — старшие демонические сущности, рожденные от крови Проклятых богов.] наткнулись на это?»

    В ней росла необъяснимая тревога, а вместе с нею ширилось желание выбросить находку обратно в яму и зарыть, чтобы ни одна живая душа не увидела ее свет.

    Камень вдруг стал нестерпимо горячим. Он жег кожу, резал глаза своим сиянием. Хани хотела разжать пальцы, но не смогла — они намертво сомкнулись вокруг осколка. Жжение поползло вверх по руке, петлей сжало запястье и нырнуло под кожу, опаляя кровь.

    Она закричала, когда невесть откуда взявшийся громогласный шепот ударил в виски, проник в голову, разлетелся бесчисленным эхом. Хани не разобрала ни слова, но без сомнений отрезала бы себе уши, лишь бы больше никогда их не слышать. А потом сквозь туманную завесу агонии проступил силуэт. В клубах дыма его рисовали оранжевые всполохи: резкими штрихами очертили скулы, нос, разрез пустых глазниц. Девушка в отчаянии зажмурилась, но продолжала видеть даже сквозь веки.

    Последняя вспышка намертво выжгла лицо в ее памяти.

    — Хани! Эрель!

    Рок остервенело тряс ее за плечи. Голова северянки болталась на плечах, будто сломался стержень, что удерживал ее все шестнадцать лет. Она отстранилась, попятилась на нетвердых ногах. Запнулась за какую-то ветку, чуть не упала. Взглядом ощупала знакомое и настоящее: лицо своего кетельгарда, лес, выжженную поляну.

    — Я снова грезила? — спросила обреченно.

    С видом гонца, принесшего дурную весть, северянин кивнул.

    — Что ты видела?

    — Человека.

    «Или дагфари [Дагфари — младшие демонические сущности.]?»

    Северянин молча ждал продолжения, но, не дождавшись, решительно сомкнул свои пальцы вокруг ее ладоней, все еще сжимающих камень. Было в этом простом грубом жесте что-то родное и успокаивающее.

    — Говори, что делать, — твердо сказал верный кетельгард, готовый по первому приказу своей эрель идти хоть на верную погибель.

    «Если бы я знала», — в сердцах подумала Хани.

    Сквозь ее пальцы пробивался тусклый пульсирующий свет, еще несколько раз он вспыхнул, будто последний вздох, — и потух. Северян окружил полумрак.

    Молодой воин приобнял Хани, точно готовился закрыть ее своим телом от какой-то лишь ему ведомой опасности. В тишине его сердце билось размеренно и глухо, успокаивающе. Хани затолкала страх в самый потаенный уголок себя, спрятала осколок за пазуху, удивившись, каким холодным и легким он вдруг стал, и тронула Рока за плечо.

    — Мы должны предупредить.

    — Ты уверена?

    Хани до боли стиснула зубы. В мгновение ока перед мысленным взором пронеслись ужасы прошедших дней: огонь, крики о помощи, падающие, словно построенные из песка, каменные башни. Лицо брата, на котором испуг пробивался через тщетные попытки хранить мужество. И мать, придерживающая рукой собственный вывороченный наружу живот.

    — Если бы нас предупредили… — На больше не хватило сил.

    К счастью, Рок понял.

    АРЭН

    — Харст бы побрал северную стужу!

    Рыжеволосая всадница зябко поежилась и пришпорила лошадь. Тонконогая и быстрая, как ветер, дшиверская кобылка зябла, переступала с ноги на ногу, утопая в выпавшем за день снегу. Искрящийся под ярким солнцем холодный покров простирался на многие мили вокруг. И только линия горизонта едва разбавляла убранство Северных земель редкими зубьями деревьев.

    Арэн неодобрительно посмотрел на свою спутницу. Миара, истинная дочь Тарема, знала толк в красивых речах, но за пределами Вечного города брань и проклятия сыпались из нее, словно горох из прохудившегося мешка.

    — Лошади дшиверцев не привыкли к снегу, Миара, не мучь бедную скотину своей глупостью, — поджучивал таремку третий всадник.

    — Предлагаешь мне спешиться? — съязвила рыжая через плечо. — В таком снегу только вплавь передвигаться. О, боги!

    — Или покупать правильных лошадей, — продолжал третий.

    — Довольно вам, — спокойно, но решительно осадил Арэн. — Нужно ехать, пока солнце не ушло за горизонт.

    Он поровнял своего мерина с лошадью Миары и потрепал испуганную кобылицу по холке. Животное потянулось за рукой, ткнулось ноздрями в грубую кожу рукавицы.

    — Она испугана, Миара, и замерзла.

    — Я тоже! — Всадница дернула ногой в стременах, словно собиралась топнуть по полу. — Мы заблудились, ведь так, Арэн? Где тот тракт, по которому до Северных земель три дня пути? Нам следует вернуться и поискать проводника, — решительно, будто все только и ждали ее позволения, заключила рыжая.

    — Думаю, уже поздно, — тягучим голосом сказал последний из четверки. Статный и смуглый, будто отлитый из бронзы, он держался позади остальных.

    — У нас обязательство, — напомнил Арэн сразу всем.

    Он снял тяжелый плащ из просмоленной медвежьей шкуры и накинул на плечи женщины — поверх ее собственного, тонкошерстяного, на кунице, расшитого серебром. Всадница оттаяла лицом, подарила спутнику улыбку благодарности. Арэн никак не отреагировал, проверил лишь, чтобы застежка плаща держалась достаточно крепко.

    Он хмуро осмотрел заснеженные просторы.

    Несколько дней назад они пересекли границы Кельхейма — Северных земель, как его чаще называли за суровый климат, царивший в этой части Эзершата. О Кельхейме сочиняли множество легенд и небылиц. По количеству они могли соперничать разве что со страшными историями о румийских черных магах и канувшем в Лету великом государстве Шаймерия. В теплых краях, далеких от холода и никогда не знавших снега, ходили слухи, будто кельхи не рождаются из женского чрева, а выходят из ледяных глыб, которые отсекают от айсбергов, плавающих в Остром море. Еще говорили, что северные люди носят вместо плащей свежевыделанные кожи диких животных. И что здесь, недалеко от Края земли, всегда царит ночь.

    Арэна мало волновали небылицы. Сейчас его беспокоило другое — за последние дни им не встретилось ни одного поселка, ни единой живой души. И ничто не указывало на то, что эти края обитаемы. Куда ни глянь — бесконечная заснеженная пустошь.

    Несколько дней назад они наткнулись на отряд закованных в шкурные доспехи воинов, таких огромных, что Арэн чувствовал себя недомерком рядом с ними. Северяне хмурились, то и дело поглаживали свои аккуратные, заплетенные в косы бороды и внимательно слушали, какая нужда привела чужеземцев на север. Потом указали дорогу до столицы и велели не сворачивать с тракта.

    Арэн начинал сомневаться, правильный ли путь указали бородачи.

    — Мы заблудились, дасириец, — повторила Миара. — Проклятый снег! У меня ноги коченеют. И насморк. И я, в конце концов, не могу больше сидеть на лошади! У меня зад болит! Если я замерзну тут навеки, знай: ради тебя я бросила очаг и сладкоголосого иджальского кудесника, который языком работал во сто крат лучше, чем ты своими мозгами!

    — Тебе нездоровится, госпожа? — вкрадчиво поинтересовался смуглокожий владелец тягучего голоса и, дождавшись ее сдержанного кивка, принялся искать что-то в своем вещевом мешке. Выудив маленький флакончик розового стекла, протянул его Миаре. — Отпивай по глотку, это снимет женский недуг и успокоит буйный нрав.

    Тот, что подтрунивал над Миарой, черноглазый Раш, выехал вперед. Он приподнялся в стременах, ощупал взглядом лежавшие впереди земли.

    — Там дым, — сказал он, указывая рукой на сизую ленту, убегающую в небо.

    — Значит, едем, — за всех решил Арэн.

    Погода стремительно портилась. Сыпавшие с утра хлопья снега сменились холодной колючей крупой. Ветер пригоршнями бросал ее в лица путникам, хлестал морды лошадей. Кони ржали, упрямились, но продолжали идти вперед. И все же порывистый ветер принес и благую весть — аромат жареного мяса, что само по себе приободрило путешественников.

    Всадники миновали невысокий холм: за ним, в низкой долине, оказался лесок. Перед первой полосой деревьев виднелся разложенный костер и пара крепких лошадей.

    — Хвала Равновесию, — вымученно произнесла Миара. — Когда мой желудок насытится теплой пищей, я сочиню песню во славу их щедрости.

    — Я поеду первым, — придержал ее Арэн. — Вы — за мной. Варварские земли, кто знает, как нас примут.

    Желающих возразить не нашлось.

    Первым, когда до костра оставалось с десяток шагов, Арэн увидел рослого парня. Грубые меховые одежды и топор не самого лучшего мастерства выдавали в нем местного. Парень был высоким и широкоплечим, косиц в его бороде оказалось достаточно, чтобы Арэн не смог их пересчитать. Подъехав еще ближе, увидел и девушку: мелкую, щуплую, с колючим, как мороз, взглядом. Дасириец почувствовал, что и она с подозрением рассматривает его.

    Дорогу преградил молодой здоровяк. Он вышел вперед, широко расставил ноги и сложил руки на груди. Сурово оглядел всех четверых.

    — Приветствую. — Арэн спешился.

    Северянин стоял, как каменный истукан, молчаливый и безучастный.

    — Приветствуем в Северных землях, чужестранцы. — Девушка вышла на шаг перед своим спутником. — Кто вы и что делаете в наших краях в такую непогоду?

    Она говорила на всеобщем, с резким акцентом и не всегда точно ставила ударения в словах, но Арэн понимал ее.

    — Мы путешественники. Нам бы до вашей столицы добраться. Не подскажете верный путь?

    — Что южным людям понадобилось в Бероле?

    Северянка подозрительно прищурилась, и здоровяк, словно увидев секретный знак, положил на древко топора руку.

    Арэн услышал позади себя возню: спутники, «обрадованные» северным приемом, вооружились. В другое время дасириец сам бы проучил тех, кто первым проявил враждебность, но лица обоих местных были слишком юными, чтобы скрещивать с ними клинки. Мало чести в убийстве двух детей, и вряд ли ему захочется рассказать об этом внукам.

    — Мы просто заблудились, — подала голос Миара.

    Как и северянка, она тоже вышла вперед, умудряясь двигаться изящно, даже дрожа от холода. Арэн видел, как округлились глаза северного великана, как его взгляд жадно ощупал холеное лицо красавицы.

    — Величественные воители, что встретились нам на пути, указали эту дорогу и велели никуда не сворачивать. Но потом Скальд принялся вытряхивать свои подушки, и тракт замело снегом. Мы заблудились, ведь просторы Северных земель так велики.

    — Стоило заранее подумать о проводнике, — северянка немного смягчилась. Пока ее спутник исходил слюной, как голодный пес, она продолжила: — Мы с Роком едем в Яркию — это в дне пути отсюда. Вы можете поехать с нами, а в деревне нанять проводника до столицы. Если Скальд будет милостив, через десяток дней будете в столице.

    — Десять дней?! — Миара обреченно опустила руки и, не дожидаясь приглашения, шагнула к костру. Не снимая рукавиц, подставила ладони теплу и блаженно зажмурилась. — Дасириец, я тебя ненавижу.

    Он оставил ее злость без внимания.

    — Полагаю, мы договорились, — подытожил Арэн. — Мы отблагодарим вас.

    Северянка пожала плечами. Судя по любопытному взгляду, спутники позади него интересовали девчонку больше, чем золото.

    — Меня зовут Арэн из Шаам. Моя спутница — Миара даро-Эриат, дочка Четвертого магната Тарема. Это, — он перевел взгляд на иджальца, — иджальский врачеватель Банрут. И Раш — мой названый брат, — указал на третьего.

    Бронзовокожий Банрут почтенно приложил ладонь ко лбу и склонился в поклоне. Раш ответил северянке ее же изучающим взглядом.

    Северянка тоже назвалась:

    — Я — Хани, это — Рок. Присаживайтесь к костру. — Она взглянула на небо. — Пока Скальд так усердствует, нет смысла ехать дальше. Только лошадей загоним. Нужно ждать.

    — Позволь спросить, ясноокая госпожа, — обратился Банрут, как только привязал жеребца к дереву, — как ты и твой воинственный спутник собираетесь встречать ночь? Я не вижу поблизости селения или другого подходящего места.

    — Там, — Хани махнула в сторону леса. — Днем лучше не тревожить духов-охранников, а на закате я задобрю их подношением, и нас пустят переночевать.

    — Дикий народ, — едва слышно пробубнил Раш, а громче спросил: — Охотиться, стало быть, тоже нельзя?

    Хани отрицательно качнула головой, а Арэн переспросил:

    — С каких пор ты стал охотником, Раш?

    Рок, с трудом оторвав взгляд от Миары, показал на сумку, что лежала недалеко от костра.

    — Там солонина, сыр, ржаные лепешки и бурдюк с огненным бри. Разделите с нами хлеб.

    Путники расположились вокруг огня, насытились теплой пищей, и завязался разговор. Арэн удивился, узнав, что обоим северянам нет и двадцати. Если Хани примерно выглядела на свои шестнадцать годков, то огромный Рок казался по меньшей мере лет на пять старше. На его скулах, покрытых темной щетиной, виднелись ровные полосы коротких, будто специально нанесенных шрамов. Рок сказал, что это отметки его побед.

    — Все будут знать, что я храбр и силен, — не без гордости заявил северянин, а Арэн подумал, что не заметить это сложно даже без отметок.

    Когда разговорились и выпили, Рок принялся хвастать: то он в одиночку вышел против десятерых, и в том поединке его даже не ранили; то своими руками задушил медведя. Но больше всего жарких разговоров разгорелось вокруг убийства ледяного тролля. За него, по уверениям северянина, он получил право вплести в бороде еще две косы.

    — Детеныша тролля, быть может? — наигранно сочувствуя, поддернул Раш. — Боюсь, даже такому смельчаку зрелый тролль не по зубам.

    Рок дернулся, свирепо выкрикнул что-то на своем языке, но Хани успокоила его парой коротких резких фраз. Раш сложил губы в ухмылку и потянулся за очередным куском сыра. В отличие от остальных, к вину он даже не прикоснулся.

    День катился к вечеру. Когда на небе появились первые звезды, Хани попросила засыпать огонь снегом. Потом Рок оттеснил остальных назад и загородил к девушке дорогу. Северянка скинула плащ, бросила на него рукавицы, затем глубоко вздохнула, тряхнула головой, разбросав по плечам густую копну из толстых белоснежных кос. На некоторых из них висели фигурки зверей и птиц, кольца, костяные и деревянные бусины, пучки перьев.

    — Она особенная девочка, да, Рок? — как бы между прочим спросила Миара.

    — Не твоего ума дело, — пробасил тот и тут же виновато, будто нашкодивший ребенок, улыбнулся красавице. — Хани сделает, что надо. Она умеет.

    Тем временем Хани опустилась на колени прямо в пушистый, девственно чистый снег и громким шепотом нараспев принялась произносить какие-то непонятные слова. Она медленно раскачивалась из стороны в сторону, словно ее тело стало мягче горячего воска. Волосы разлетались в стороны, зашевелились подобно змеиному клубку, тело окутала тусклая дымка поднявшегося снега. Неожиданно голос северянки стал громче, мгновение — и она раскинула руки, словно собиралась взлететь. Деревья качнулись, стряхивая снежные шапки, и снова замерли.

    Стало пронзительно тихо.

    Хани достала бурдюк с вином и разлила немного на снег, приговаривая что-то себе под нос.

    — Духи пустят нас переждать ночь, — сказала она, когда рубиновые капли растворились на снегу, будто и не было их.

    Между деревьями снег лежал вдвое тоньше, а кое-где даже проглядывала пожухлая с осени трава. Лошади охотно ощипывали островки лакомства. Хани шла пешей позади остальных. Время от времени останавливалась, срывала с кустов мороженые ягоды и прятала их в мешочки, привязанные к широкому поясу с крупной бронзовой пряжкой.

    — Здесь разобьем лагерь, — сказал Рок.

    Они остановились на небольшой полянке, словно специально подготовленной невидимыми хозяевами леса. Снега здесь не было совсем, и места оказалось ровно столько, чтобы расположиться всем путникам.

    — Костер разводить нельзя, — предупредила Хани. — Ночью на охоту выходят твари пострашнее волков и медведей. Лучше не привлекать их внимание.

    Было решено дежурить по очереди. Первым заступил Рок. Он прислонился к стволу дерева, обнял топор, словно любимую девушку, и уставился в пустоту перед собой.

    РАШ

    Он услышал шорох раньше, чем открыл глаза.

    Раш не спешил подниматься. Только чуть приоткрыл веки и прислушался.

    Шорох повторился. Негромкий и размеренный. Как будто крадется кто-то небольшой, изо всех сил старается остаться незамеченным, но и остановиться не может. Раш потянулся за одним из кинжалов, который по старой привычке клал под голову всякий раз, когда доводилось ночевать под открытым небом.

    Когда северянин просидел свое время караула, его сменил Арэн, потом — Миара, которая все жаловалась, что не может спать на земле. Видимо, сон все же сморил ее, подумал Раш, раз таремка не подняла переполох.

    Он слегка приподнял голову. Тут же его руки коснулась ладонь беловолосой девчонки. Она тоже не спала. Выразительно посмотрев на Раша, чуть сильнее сжала пальцы. Раш прекратил попытки подняться, уставился на северянку. Странные, то ли розового, то ли фиалкового цвета глаза закрылись. Она даже не шевелилась.

    «Уснула, что ли?» — мысленно ругнулся Раш и в тот же миг почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев.

    Проклятие! Значит, он не ошибся. Чутье, харст его задери, никуда не делось, хоть оно так давно напоминало о себе, что он успел о нем позабыть.

    Он скосил взгляд, стараясь не пропустить ни шороха, ни звука. В ладони девушки подрагивал клок черного тумана — он струился между пальцами, точно живое существо. И рос буквально на глазах.

    Хани перекатилась на живот, дальше от Раша, который тут же вскочил, низко прижимаясь к земле и балансируя на широко расставленных согнутых ногах, как заправский акробат. В руке оскалился кинжал.

    Из земли, в шаге от пяток спящего иджальца, торчал пучок длинных стеблей. Вечером их там не было — Раш отлично помнил. Часть их стелилась по земле, часть поднялась в человеческий рост, слегка покачиваясь, будто водоросли в стоячей воде.

    — Изначальный милостивый! — завопил резко проснувшийся Банрут.

    Хани шикнула, но поздно. Стебли встрепенулись, метнулись к ногам иджальца, оплетая их так стремительно, что Раш и глазом не успел моргнуть.

    — Корень! — выкрикнула Хани и тут же швырнула туман из ладони в самое сердце растения.

    Несколько коротких стеблей успели перехватить темный сгусток: послышалось шипение, вслед за которым на землю стек зеленый студень.

    Банрут пытался сопротивляться, ему даже удалось перевернуться на живот и обхватить ствол, но странное растение не собиралось уступать. Уцелевшие стебли сдавливали и сковывали тело врачевателя, поднимаясь все выше по его рукам и ногам. Растение росло прямо на глазах, становилось больше, и из его середины вытягивались все новые отростки. С хищным свистом они рассекали воздух, словно зеленые кнуты.

    Раш рванулся к жрецу, уклоняясь от лиан, которые стремительно потянулись к нему, преграждая дорогу. С каждым мгновением место ночевки все больше походило на зеленую паутину, готовую поймать каждую двуногую муху.

    — Рок, корень! — кричала северянка.

    Для Раша все крики слились в один нескончаемый отвлекающий гул. Он сосредоточился на Банруте: зеленый стебель уже добрался до шеи иджальца, сдавил ее удавкой, в то время как другие деловито оплетали тело. Врачеватель уже и двигаться не мог.

    Раш увернулся от одной лианы, нырнул под следующую. Над головой раздалось шипение: огромный отросток, толщиной с руку взрослого мужчины, метил как раз в него. Раш уже приготовился обороняться, когда в растение ударил черный сгусток. Отросток зашипел, скукожился и рассыпался пеплом. Мысленно поблагодарив девчонку, Раш подскочил к иджальцу и полоснул кинжалом по тугой змееподобной лиане. Та забилась в конвульсиях, и только теперь Раш увидел крошечные отверстия вдоль всего стебля, из некоторых торчали длинные перепачканные в крови шипы. Хрипящий иджалец, жадно глотая воздух, отчаянно пополз прочь.

    Раш крутанулся, ловко ушел от очередного удара, но следующий достал его. Острые жала полоснули по щеке. Тут же, словно из-под земли, вынырнула Миара. У нее была всего лишь короткая сабля, но Раш помнил, как ловко таремка научена с ней «танцевать». Они переглянулись: Раш заметил легкий кивок влево. Не раздумывая, он тут же бросился в противоположном направлении, открылся, будто ненароком позабыл о защите. Лиана метнулась следом — и таремка с громким: «Ах ты ж сраная тварь!» скосила ее тремя футами прославленной красной стали. Выглядела Миара, что та мегера: взъерошенная, всклокоченная, со сверкающими глазами. И материлась так, что корабельным крысам поучиться.

    — Помоги Банруту! — бросил Раш и, стараясь не думать о боли, сводящей скулы, побежал к остальным.

    Рок и Арэн бились весьма успешно, прикрывая друг другу спину. Одновременно оба медленно, но верно продвигались к уже успевшему одеревенеть основанию странного растения. Вокруг того бугрили землю узловатые крепкие корни. На самых толстых стеблях зияли отверстия, и торчащие из них шипы были не короче кинжала в руке Раша. Северянин громко выкрикивал что-то на своем языке, скорее всего ругательства, отчаянно размахивал топором, лихо отсекая ползущие к нему лианы. Арэн берег силы: прикрывался щитом, а мечом орудовал, словно ножом — короткими быстрыми ударами шинковал растение, словно хозяйка зелень в салат. Он молчал, как всегда во время схватки, и даже не поморщился, когда на его плечи обрушилось сразу несколько ударов. Сквозь меховой жилет проступила кровь, но Арэн будто утратил способность чувствовать.

    Позади пары бойцов, стараясь держаться на расстоянии от мечущихся стеблей, стояла Хани. Она прямо из воздуха выхватывала туманные сгустки и швыряла их. Кровь обильно текла из ее носа, глаза из сиреневых стали темными, почти черными.

    Дура! Она хоть понимает, что делает? К чему прикасается?

    Раш рванулся к тому месту, где спал, чуть не попал в силки двух стеблей, переплетенных петлей. Схватил вещевой мешок, не глядя, прекрасно помня, где и что лежит, выхватил запечатанную глиняную флягу.

    — В сторону! — как можно громе закричал он.

    Сам не понял, кому крикнул — на пути извивались лишь смертоносные лианы. И вот они-то на окрик среагировали молниеносно. Атаковали слаженно, густо, ощерившись иглами-кинжалами. Раш метнулся в сторону, перекатился через плечо, вскочил на ноги и резко замахнулся. Длинное жало ударило в бедро, отчего нога почти тут же онемела. Но дело уже было сделано: глиняная фляга угодила аккурат в основание растения, в самое переплетение корней. Огненное зарево вспыхнуло слепящим шаром, подобно маленькому солнцу опаляя все вокруг. Стебли забились в агонии, заметались в пожирающем их пламени. Они скукоживались и опадали так же быстро, как только что росли.

    — Пустили переночевать, — зло выплюнул Раш.

    — Что это было? — воскликнул Рок.

    Раш лишь усмехнулся — оказывается, и чужаки могут удивить великого воина севера. Неожиданно его качнуло, повело. Раненая нога подогнулась. Раш попытался удержать равновесие, но мир перед глазами почему-то поплыл, закачался. Рядом что-то кричали, о чем-то спрашивали, но звуки стремительно отдалялись, тонули в вязком воздухе. Затем рядом что-то хлопнуло, свет моргнул и ненадолго погас. А спустя мгновение Раш понял, что лежит. Он попытался встать, но при малейшем движении в глазах темнело слишком быстро.

    — Он истекает кровью! — отчетливо услышал голос Миары.

    И снова звуки погасли.

    Стало очень холодно, точно в ледяную воду бросили.

    — Лежи, мой друг, — из холодной бесконечности прозвучал голос Банрута.

    — Ты живой? — Раш едва мог говорить, губы сделались сухими, слова липли к ним, так и не родившись.

    — Твоими заботами, — уже совсем глухо ответил ид-жалец.

    ХАНИ

    — Вам нужно уходить, — торопила Хани, — духи недовольны.

    — Недовольны кем? Нами?! Ваши духи хотели нас убить! — со злобой выплюнула Миара. Она придерживала голову впавшего в забытье Раша, пока Банрут перетягивал ему ногу кожаным ремнем. — Мы защищались! Или нужно было дать этому сорняку сожрать себя, чтоб не расстраивать ваших сраных духов?!

    Северянка не слушала. Она поторапливала остальных, то и дело посматривала вверх. Времени оставалось совсем мало. Внешне еще ничего не произошло, но она чувствовала злость духов-охранников. Хани подозвала Рока, отвела его в сторону.

    — Ты должен вывести их из леса, — стараясь говорить как можно тише, произнесла ему на родном языке. Наверняка кто-то из чужаков владеет северным наречием, ни к чему им знать, о чем они говорят. — Езжайте скорее. Держитесь подальше от леса. Времени совсем нет, людей нужно предупредить.

    — А ты? — нахмурился Рок.

    — Я останусь здесь столько, сколько понадобится.

    — Никуда я без тебя не поеду.

    — Поедешь, — приказала Хани. — Сейчас ты мне не помощник. Духи не тронут меня, — она снова посмотрела вверх, — по крайней мере, больше, чем я заслуживаю.

    — Ты не виновата! — Голос Рока стал резким, в глазах плясала ярость. — Давай оставим того чужестранца, пусть сам задабривает защитников.

    — Тебе приказывает твоя эрель, кетельгард! — жестко и холодно отрезала Хани. — Ты дал клятву служить мне и подчиняться беспрекословно. Я велю тебе отвечать головой за чужестранцев и предупредить деревенских. И, Рок… берегись. Не хуже меня знаешь, что шараши надолго не оставляют своих ловушек без присмотра.

    — Но ведь ты…

    — Я приказала. Или мне, быть может, поискать другого кетельгарда?

    — Как скажешь, эрель, — сдался Рок. — Я буду ждать тебя в «Медвежьей лапе». И не сдвинусь с места, пока не увижу живой.

    Хани с благодарностью улыбнулась. Его упрямство подчас изматывало ее, а иногда давало надежду на благоприятный исход.

    Она повернулась к остальным.

    — Рок отведет вас в Яркию. Там о вашем друге позаботятся. Но ехать нужно быстро.

    Когда сборы закончились и так и не пришедшего в себя Раша иджалец взял к себе на лошадь, Хани перевела взгляд на Арэна. Не похоже, чтобы дасириец собирался с остальными.

    — Я остаюсь с тобой, — просто сообщил он. — Не знаю, что тут за беседа у тебя с духами, но мы тоже виноваты, так что подожду и посмотрю собственными глазами. Надеюсь, твой друг доставит моих товарищей в целости и сохранности.

    — Глупец… — тяжело вздохнула Хани.

    — О, боги! Все тут, что ли, ума лишились?! — простонала Миара и первой поехала вслед за Роком.

    Когда всадники скрылись в деревьях, Хани вновь уставилась на Арэна. Тот выглядел совершенно спокойным и уравновешенным, только меч держал наизготовку, в этот раз длинный, черной стали, с тяжелой рукоятью. Девушка попыталась вспомнить, что еще за оружие нес его тяжелогруженый вьючный конь, но не смогла.

    — Скажи мне, что это было за диковинное растение? — спросил чужестранец, осматриваясь.

    — Ловушка шарашей, — ответила Хани.

    — Шарашей?

    — Людоедов. Тварей, что приходят из Пепельных пустошей. — Она указала на север. — И не знают ни боли, ни усталости, ни пощады. Знают лишь голод.

    Ветер гневно загудел в кронах.

    «Пора, нельзя больше тянуть».

    Северянка бросила плащ на снег, сняла варежки, отложила в сторону пояс. Немного помедлив, выразительно глянула на Арэна, пока тот не догадался отвернуться. Только после этого расслабила шнуровку мехового жилета — сбросила и его. Последними сняла штаны и сапоги. Оставшись в простой полотняной рубашке и нижних полотняных же штанах, опустилась на колени.

    — Эти людоеды — часто они проверяют свои ловушки? — донесся вопрос Арэна.

    — Шараши никогда не бросают их надолго, — Хани коченела с каждым вздохом, но из последних сил старалась говорить ровно. — Рок поведет твоих друзей через замерзшее озеро — они сократят путь.

    — А чего стоит опасаться здесь нам?

    — Всего, — коротко ответила она.

    Воздух завибрировал. Деревья склонились кольцом вокруг них, застили небо ветками, будто плели темницу для непрошеных гостей.

    — Что делать мне? — в голосе чужака звучало напряжение.

    — Не мешать. И отойди… туда, к деревьям. Духи не должны тебя увидеть — только меня.

    Хани только раз проводила обряд упокоения. То было частью древнего обучения: обряд, который теперь чтили лишь из уважения к предкам и их колдовству. Древнее нээрийское мастерство повелевать природой, слышать духов и говорить с ними было давно утрачено. Уже много веков дети Севера рождались глухими и немыми к старинному колдовству, некогда прекрасному, но отравленному Проклятой Шараяной. К счастью их матерей. Ни одной северянке не хотелось иметь ребенка с порченой меткой Разрушения. Потому что участь его была незавидна и ужасна.

    «А что духи сделают с тем, кто преподнесет им себя?» — когда-то спросила она наставницу. На что та хмуро ответила: «Будут терзать его дух, пока не насытятся».

    Хани мелко дрожала. На миг в голове появилась малодушная мысль о побеге. У нее сильная и выносливая кобыла, она скачет быстрее ветра и…

    Северянка обхватила себя за плечи и до боли впилась ногтями в кожу. Даже сквозь ткань рубашки почувствовала, что расцарапала себя до крови. Боль отрезвила. Хватит уже малодушничать, хватить убегать. Она — северянка, она — файяри, а не трусливая девчонка шестнадцати зим от роду.

    Хани часто слышала голоса Ушедших. Иногда во сне, иногда посреди бела дня. Они приходили, когда хотели, и говорили, что хотели. Сейчас, когда духи-охранники готовились получить справедливую плату за то, что их обитель потревожили и предали огню, голоса хлынули в нее бесконечным потоком слов. Хныканьем маленького мальчика, стоном старой женщины, голосами воина и юной девы — они призывали не сдаваться и помнить, кто она.

    «Я смогу, смогу…» — мысленно отвечала Хани.

    Холодный морок обнял ее и опустился на плечи непосильной тяжестью.

    Воздух стал тягучим, завоняло свежей кровью и гнилью. Девушка расслабилась, давая духам ощупать ее. Она не видела их, но знала — они здесь, рядом, тянутся к живой плоти. Чтобы не закричать, закрыла глаза и нашла утешение в мире собственных грез. К горлу подступила противная липкая тошнота. Голова закружилась, когда обожженной холодом кожи коснулись призрачные ледяные когти.

    Она не помнила, не могла бы сказать даже приблизительно, сколько времени продолжалась вакханалия. Они жадно насыщались ее жизнью, не оставляя следа, терзали плоть невидимыми клыками. Хани молчала сносила боль, хотя чувствовала — с каждым прикосновением силы ее покидают.

    «Что станет с человеком, которого выпьют без остатка?» — спросила она хмурую наставницу. «Он лишится души. Но помешать духам насыщаться — значит обречь себя на смерть еще более ужасную. Духи не любят строптивых — они заберут труса с собой, чтобы вечно пытать его, а священное место лишат своего покровительства».

    Когда все кончилось, Хани даже не попыталась подняться: тихонько легла, не в силах справиться со слабостью.

    — Прав был Раш, — со злостью раздался над головой голос чужестранца, и крепкие руки подхватили ее, будто легкое перышко. — Дикая страна.

    — Деревья… — прошептала Хани. — Деревья расступились?

    — Расступились, — ответил чужестранец.

    — Хорошо.

    — Дикари, — снова заругался дасириец. Потом закутал свою ношу в плащ, словно ребенка, и усадил на спину своего коня.

    Он отошел и вернулся уже с ее вещами. Спешно, довольно неумело, накинул на Хани ее жилет и сапоги. В другое время северянка не дала бы мужчине дотронуться до себя — это считалось позором. Только муж, получивший разрешение предков и Мудрой, мог видеть свою женщину раздетой. Но она чувствовала невероятную слабость, и желание скорее согреться перевесило стыд. У нее не хватило сил даже на слова благодарности, но Арэн, похоже, и не ждал ничего такого. Он вообще только хмурился.

    — Ты бы здесь замерзла. Чем только думала? — Дасириец нахлобучил шапку ей на голову и сел сзади.

    От него пахло дымом и кровью. Хани зажмурилась.

    Они выехали из лесу. Лошадь Хани послушно шла позади, Арэн перевесил на нее часть своей поклажи.

    — Они будут ждать нас в «Медвежьей лапе», — сказала Хани, согревшись. — Рок упрямый. Раз сказал, что никуда не поедет, пока я не вернусь, так и будет.

    — Мы их нагоним еще в дороге. Скажи, кто или что это было в лесу? Зачем ты осталась?

    — Духи. Мы осквернили их гостеприимство. Нужна была жертва, чтобы успокоить. Иначе бы погибли все.

    Чужестранец пробурчал что-то неразборчивое.

    — Это… — Хани закашлялась, вывернулась и выплюнула в снег алый сгусток. — Шаманская магия. Скажешь о ней кому — и мне отрубят голову.

    — Магия? — Северянин окинул ее недоверчивым взглядом, словно решал, говорит она правду или умом тронулась. — Магии во всем Эзершате уже много веков нет.

    — Так и есть, — согласилась она. Как ему сказать, что здесь, так близко к Краю мира, все устроено не так, как по ту сторону Когтей льда? И надо ли говорить? Поймет ли, что ради их спасения она сделала то, что поклялась никогда в жизни не делать? Дала кровавый нерушимый обет — и нарушила его. — Зачем вам в столицу, чужестранец?

    — Дело есть к вашему Белому сьеру, — уклончиво ответил он.

    — Стало быть, ты какой-то важный воин у себя на родине, раз думаешь так запросто попасть к нашему правителю.

    — У меня важное дело. А тебе-то что?

    Она уже открыла рот, чтобы сказать, но снова зашлась кашлем. Во рту стало солоно, в уголках рта собралась липкая слюна, отчего-то со вкусом пепла.

    — Поспи, — приказал Арэн. — После поговорим.

    — Мы можем друг другу помочь, чужестранец, — одолеваемая сном, пробормотала она.

    Последнее, что Хани помнила — как рука чужестранца, словно ребенка, подбивала ей плащ чуть ли не под самый нос. Чтобы не мерзла.

    Когда она открыла глаза, лошадь продолжала идти спокойным шагом.

    — Где мы? — Хани отстранилась от уютного плеча. В лунном свете на снегу была четко видна дорожка следов, оставленная несколькими всадниками. — Хлебом пахнет, — сказала, обернувшись, мысленно смакуя аромат свежей сдобы.

    Воин выглядел на удивление бодро. Судя по начавшей алеть кромке горизонта, она проспала несколько часов.

    — За нами кто-то идет, — сказал дасириец. — Я еще у озера почувствовал.

    — Мы перешли озеро?

    — Где-то с час назад.

    — Я никого не вижу, — как-то неуверенно сказала она.

    — Я тоже.

    Девушка не видела, но чувствовала, как он хмурится.

    — Мы почти приехали, я должна пересесть.

    — Если ты отдохнула, нам лучше поспешить, — предложил дасириец, когда она, приведя себя в порядок, взобралась на свою кобылу.

    — Обо мне не беспокойся, — ответила Хани. Она снова почувствовала дыхание холода — надо поесть, иначе неоткуда взяться силам. Но жаловаться чужестранцу — никогда, лучше откусить себе язык.

    АРЭН

    С рассветом они выехали к небольшому поселению. Обнесенное острым частоколом и мешками с камнем, оно укромно пряталось между холмами, в низине. Ароматы домашней еды пьянили почище молодого вина. Желудок дасирийца громко заурчал.

    У ворот северянка спешилась и попросила о том же Арэна.

    — Кто такие? — на всеобщем недовольно спросил один из дозорных — грузный мужчина в тяжелой шапке с густым меховым ободом. Суровости его виду прибавляла тяжелая дубина, окованная тремя железными шипастыми скобами.

    Арэн считал дубину оружием варваров: она тяжелая и грозная, но воин с ней неповоротлив. Разглядывая дубины в руках северян, он не мог не признать пользы острых шипов. Опустись такая на голову — и та треснет, как переспевшая тыква. Впрочем, даже без шипов оружие вряд ли оставит голову целой.

    — Я Хани, — представилась девушка и нарочито тряхнула головой, выуживая звон из побрякушек в косах. — Этот, — она кивнула на Арэна, — чужестранец, едет к нам с юга. Его друзья выехали вперед, они ждут нас здесь. С ними был мой кетельгард — Рок. Мы едва не угодили в ловушку шарашей, потому разделились.

    — Правду говоришь, — кивнул воин. Он продолжал рассматривать девчонку так, словно ожидал, будто та бросится на него с голыми руками. — Какого ты рода, эрель?

    — Говорить об этом я буду с Мудрой, — ответила она.

    Перемены в ее голосе пришлись Арэну не по душе. Несколько часов назад она была хмурой соплячкой, которая по собственной воле едва не отдала Извечному душу. Теперь же неожиданно превратилась в холодную северянку, которая смеет спорить с двумя здоровыми лбами, не обремененными великим умишком. Оставалось надеяться, что боком это не выйдет.

    — Милости просим в Яркию, эрель. — Подумав, северянин сделал знак своим, и заслон подняли.

    — Отведите чужестранца к его друзьям, а мне покажите дорогу к Мудрой.

    — Мудрая нынче в Мире снов, — покачал головой бородач.

    Северянка вздохнула и нервно потеребила один из амулетов в косах.

    — Тогда отведите меня к старосте.

    — Это можно.

    Она посмотрела на Арэна, но будто куда-то сквозь него.

    — Мы еще поговорим, чужестранец, — сказала северянка, но особой уверенности в ее голосе не было. — А пока следуй за мной.

    Арэн мысленно пожал плечами. Особого дружелюбия он и не ожидал встретить. Не гонят — уже хорошо.

    За частоколом торопилась деревенская жизнь. Приземистые бревенчатые дома были разбросаны без порядка, будто грибы на поляне. Из раскрытых дверей густо валил пар, его серые клочья тянулись вверх и пачкали небо. Пологие крыши покрывали шапки снега, из-под которого проглядывал бурый мох.

    Здесь не было улиц, только посыпанные толченым камнем дорожки между домами. В центре Яркии расположилась жаровня, выдолбленная прямо в земле и любовно выложенная камнем. Вокруг нее на набитых чем-то мешках сидели пожилые женщины: кто-то дремал, пригревшись у тепла тлеющих углей, кто-то раскуривал трубку, кто-то рассказывал горстке чумазых детишек сказки. Козы и овцы расхаживали без привязи, свободно, и свободно же гадили прямо себе под ноги. Местные коровы были меньше своих южных родственниц, но крепче и в густом, ниспадающем до земли мехе.

    Завидев незнакомцев, жители переставали сновать по своим делам. Они даже останавливались, чтобы поглазеть на чужаков. Арэн никогда не любил излишнего внимания. Он стиснул зубы и покорно следовал за бородачом и Хани. У очага та остановилась, в почтении склонила голову, после чего протянула одной из старух набитый кисет размером с кулак. Пока они обменивались фразами на своей речи, которую Арэн почти не понимал, его обступила детвора.

    — Большой меч, — сказала самая мелкая девчушка. Она подтерла сопливый нос рукавом овчинного тулупа и ткнула Арэна пальцем.

    Это движение будто послужило сигналом для остальных: малышня налетела на дасирийца, чуть не повалила на землю. Арэн позволил пощупать свои доспехи, поглазеть на меч, погладить коня и даже усадил одного мальчугана в седло. Дасирийские семьи считались скудными, если в них не было десятка детей. Его собственная не была исключением: сколько Арэн себя помнил, в Небесной скале детвора была всегда, всякого возраста. Когда он отправлялся на север, третья жена его отца как раз разродилась близнецами.

    — А ну, кыш отсюда! — прорычал бородач — и малышня с громким писком рассыпалась прочь. — «Медвежья лапа», — он указал на двухэтажное здание впереди. Насколько дасириец успел заметить, оно было единственным двухэтажным строением на всю деревню. Туда и направились. У коновязи вертелся паренек лет десяти, которому девушка передала поводья своей лошади. Арэн последовал ее примеру.

    — Здесь наши дороги расходятся, — сказала северянка. — Прощай, чужестранец.

    — Мы еще увидимся?

    — Возможно. Я загляну сюда. Позже.

    За широкой дверью его встретил запах жареного окорока, моченых огурцов и долгожданное тепло. В маленьком зале ютились длинные столы и укрытые шкурами скамьи. Одну стену подпирала кованая подставка с бочками, другую — широкая, почти пустая поленница. Сами стены были украшены довольно грубой работы вышивками, гобеленами, а также рогами: некоторые из них сошли бы за лосиные, но с какого зверя сняли остальные, втрое больше лосиных, с острыми, как наконечники пик, концами, Арэн мог только догадываться. В дальнем от входной двери углу, занавешенная цельным куском шкуры, пряталась арка Судя по всему, именно там, за пологом, находилась кухня.

    За столом ближе к окну сидели его друзья в компании Рока и нескольких северян. Арэна они пока не заметили.

    Дасириец с облегчением вздохнул. Пусть они с Хани все время ехали по их следу и ничто не давало повода думать о несчастье, он всю дорогу беспокоился, все ли в безопасности. И все ли живы.

    — Добро пожаловать в «Медвежью лапу». Зовут меня Эрб, не побрезгуйте моим гостеприимством, — поприветствовал его хозяин — невысокий, в отличие от большинства встреченных северян, худощавый, с цепким взглядом. Он был безбородым, но на небрежно выбритой щеке виднелся кривой шрам. Бегло покопавшись в памяти, Арэн решил, что за время недолгого путешествия по Кельхейму, впервые видит безбородого мужчину.

    — Приветствую, Эрб, — поздоровался он в ответ. — Пусть огонь твоего очага не погаснет.

    — Пусть тебя обходят невзгоды, — отвечал ему хозяин. — Надолго в Яркию?

    — Переночевать и завтра обратно в путь. Я приехал вон с теми путниками. — Он указал в сторону стола.

    Последив направление, мужчина закивал: мол, уже знаю, предупредили.

    — Принеси мне чего-то горячего, почтенный Эрб. И выпить. Я зверски замерз.

    Чтобы прибавить веса своим словам, вложил в ладонь трактирщика целый лорн. У того аж глаза заблестели.

    — Мясо я люблю зажаренным до хрустящей корки.

    — В лучшем виде исполню, почтенный господин.

    Дасириец было повернулся идти за стол, как на него налетел Рок. Северянин наконец-то продрал глаза и увидел вернувшегося в одиночестве чужестранца. Грозно сверкнув глазами, попытался схватить того за грудки, но Арэн успел вывернуться и сбил с парня спесь поучительным тычком в плечо. Опешивший Рок часто заморгал и уселся на ближайшую лавку. Арэн с удовольствием преподал бы северянину урок вежливости, но решил не тратить времени зря. В Северных землях царило варварство, и местные не утруждали себя ни извинениями, ни хорошими манерами: они громко стучали кружками, вознося хвалу Скальду, бросали кости прямо на пол, сморкались в ладонь и клали оружие подле себя, на стол. Вряд ли мальчишка понимает, что протягивать руки к высокородному дасирийцу так же неразумно, как класть голову в пасть медведь-шатуну.

    — Хани пошла к местному старосте. Если знаешь, где это, ступай туда.

    — Так она… живая?

    На миг Арэн подумал, что мальчишка обмочится от радости, но тот лишь хватанул себя по колену, вскочил — и был таков.

    Миара, как всегда, блистала. Может, она и смотрелась несколько нелепо в этой медвежьей берлоге, нарядившись в роскошное атласное платье, с высокой прической и тяжелым черепаховым гребнем, что поддерживал рыжие локоны, но все мужские взгляды принадлежали ей. И, как все женщины, она чувствовала себя королевой, получив сразу столько восторженных поклонников.

    — Рад видеть, что вы в порядке. Все, — добавил Арэн, оценив довольно бледного, но сидящего самостоятельно Раша.

    Его щека еще хранила белесые следы атаки лианы, но в целом выглядел он неплохо.

    Арэн уселся за стол, прислонил меч к стене, за что тут же получил насмешливый взгляд одного из бородачей за их частью стола. Дасириец еле заметно нахмурился, но меча не тронул. Он чтил чужие традиции, но не изменял своим правилам: стол — место для трапезы, и оружию, обагренному кровью, на нем не место.

    — Мы хотели остановиться и дождаться вас, — за всех ответил Банрут. — Но Рок торопил.

    — И правильно делал, — согласился Арэн. — Половину пути меня не покидало чувство, что за нами крадутся тени. Сколько раз оглядывался — никого. Но готов биться об заклад, кто-то шел за нами след в след.

    Банрут искоса бросил взгляд на веселящуюся Миару, неодобрительно покачал головой. Та же, разомлев в компании двух молодых северян, ни на кого больше не обращала внимания.

    — Напрасно она так, — произнес лекарь. — Хозяин этого достославного места предупредил, что местные сорта вин и пива крепче привычных нам. Даже принес кувшин с водой, чтобы госпожа могла разбавлять свой напиток, но она даже не притронулась к воде. Я пытался ее увещевать, но тщетно.

    — Думаешь, она не заметила, что эти два обалдуя только и делают, что подливают ей снова и снова? — спросил Арэн.

    — Не знаю. Но на всякий случай не следует упускать ее из виду. Ни к чему нам неприятности.

    — Послушай, а за каким отродьем Хаоса ты остался в лесу с пигалицей? — вполголоса спросил Раш, меняя тему разговора.

    — Она нуждалась в помощи, — сдержанно ответил Арэн.

    Хани определенно много чего не сказала, и Арэн чувствовал себя облапошенным. Врожденное чутье подсказывало, что девчонка не так проста, как кажется на первый взгляд. Но если так рассудить, разве он сам стал бы посвящать посторонних в дела, их не касающиеся? И все же странное растение-ловушка, невидимые преследователи и ее вопросы насчет цели его приезда — все это неспроста.

    А ее северное шаманство? Колдовство? Изначальный, магия сгинула вместе с таймерами. Если бы он не видел собственными глазами то, что видел — первый бы высмеял того, кто рассказал бы такую небылицу. И почему девчонка сказала, что ей голову снесут? Харста зад, может, не стоило ее одну отпускать?

    Раш пододвинул к нему полную кружку темного пива. Дасириец одним махом опрокинул ее в себя, поморщился: кислое и, мать его за ногу, крепкое. Как Миара до сих пор под столом не валяется, кажись, не первую уже в себя вливает — и хоть бы что.

    — Девчонка не простая, — словно прочитав его мысли, сказал Раш.

    — Ты видел то же, что и я?

    — А что ты видел?

    — Хватит со мной говорить загадками, нишан [Нишан (дасирийское) — названый брат/брат на крови. Также употребляется в отношении человека, который стал значительным, благодаря своим высокородным покровителям.]. Знаешь же, что не люблю этого.

    Раш склонил голову набок и как бы между прочим указал взглядом на северян, которые обхаживали разомлевшую Миару. Один из них лишь делал вид, что увлечен прелестями таремки, но то и дело косился на ее спутников.

    Арэн никогда не торопился с выводами, старался держать голову и не горячиться. Тем более сейчас, когда он все больше понимал, что нравы и обычаи северного народа ему, мягко говоря, не по душе.

    — Парень ее точно дуболом. Прост, как портки крестьянина, — негромко сказал Раш. — Он тут кое-чего наболтал. Был бы моим стражем, я бы за такое ему башку оторвал, а рану солью присыпал.

    — Страж?

    — Ее кетельгард. У каждого высокородного северянина должен быть кетельгард. Тот, кто примет на себя удар. Кто-то крепкий и неразговорчивый. Рхельцы своим стражам языки отрезают, и скажу тебе — правильно делают.

    — Стало быть, она знатного рождения?

    — Дочка какого-нибудь норена. А теперь, брат, скажи-ка мне, отпустил бы ты свою родную кровь в самом соку к харсту в жопу, да еще и в сомнительной компании молодого увальня?

    Арэн хмыкнул — Раш никогда не стеснялся в выражениях. Матушка Арэна, почтенная леди Лусия Шаам, любила говаривать, что тот, кто не умеет держать язык на привязи, расплачивается горбом. Судя по исполосованной плеткой спине своего нишана, до их встречи два года назад Раш получал за свой длинный язык и в хвост, и в гриву.

    — Они добрые люди, — после долгого молчания вмешался Банрут. — В них нет зла.

    — Еще скажи, что тебе Изначальный знак подал, — кисло ухмыльнулся Раш.

    — Он говорит с теми, кто хочет его слышать, мой дорогой Ршагар. Через молитву. Если бы ты хоть иногда говорил с ним или с его детьми, может, и с твоих глаз спала бы пелена.

    Раш скривился, как от оскомины. «Ршагар» — он уже и отвык, что его так называют.

    Хоть Банрут уже успел несколько раз подлатать его раны, используя не только мази и настойки, но и свои заморские познания во врачевании, Раш продолжал фыркать всякий раз, когда иджалец заводил разговоры о божественном вмешательстве. Он презирал все, что так или иначе касалось богов Эзершата: Истинных или Проклятых — без разницы.

    Личность названого брата оставалась для Арэна загадкой. Раш никогда не говорил, кто он. На вопрос «откуда?» отделывался шуточками, мол, его родила морская пена. Он отличался идеально ровными, будто точенными из мрамора, чертами лица: в меру густые брови, в меру тяжелая челюсть и упрямые скулы. Яркие, выразительные глаза карманника, черные, как проклятие, манили женщин как магнит. Раш не стриг волос, предпочитая затягивать их тугой петлей на затылке, носил серебряное кольцо в нижней губе и несколько более крупных в обоих ушах. На его теле было бесчисленное количество рисунков, один страшнее другого, но и о них Раш предпочитал отшучиваться чем-то вроде: «Это чтоб коросту спрятать». Арэн не понимал, что именно в нем так притягивает женщин, и иногда потихоньку завидовал бесшабашному нишану.

    Тем временем Миара, в который раз присосавшись к кружке, потребовала принести ее любимую лютню. Она сопровождала каждое свое слово неопределенными взмахами рук и, в конце концов, пошатнулась, падая в объятия одного из молодчиков. Те дружно загоготали.

    — Ради богов, отнесите кто-нибудь ее в комнату, пусть проспится! — разозлился Арэн.

    Раш демонстративно подвинулся ближе к краю и сразу заявил, что мегеру он и пальцем не тронет. Банрут вздохнул, коснулся священного символа Изначального (отлитого из золота, размером с монету, висящего на косице, свитой из выбеленных кожаных шнурков), затем поднялся и попросту взвалил Миару себе на плечо. Молодчики послали в спину удаляющегося иджальца рассерженные взгляды, после чего махом осушили кружки и убрались из-за стола.

    Место недолго оставалось пустым. Вскоре к ним присоединились Рок и Хани. Оба были странно молчаливыми. От лица девчонки и вовсе отлил весь румянец. Оба вошли и сели молча, да так молча и сидели, сосредоточенно изучая оставшиеся на столе тарелки. Наконец северянка подняла взгляд на Раша. С минуту они изучали друг друга, до странности похожие на двух змей, которые решают, стоит ли устраивать бой не на жизнь, а на смерть. С чего бы вдруг? Обстановку разрядил нишан: налил в пустую кружку немного вина и протянул северянке. Та не торопилась брать.

    — Зачем это? — Хани показала на кольцо в его губе.

    — Чтобы было о чем поговорить с любопытной северянкой, — в свойственной ему завлекающей манере ответил Раш. Он перегнулся через стол — так, чтобы их лица оказались рядом. — Хочешь, расскажу, как это делают?

    Арэн уже собирался приструнить его, но девчонка справилась без посторонней помощи.

    — Не хочу, — спокойно ответила она. — Мы так быкам носы прокалываем, чтоб на цепи водить. Думала, может, тебя кто-то в поводу водит.

    Раш широко улыбнулся, отодвинулся и подпер голову кулаком, хотя обычно шуток таких не сносил и при случае заталкивал их обратно в глотку шутнику.

    — Что стряслось? — прямо спросил Арэн. — Ты же не затем пришла, чтобы про моего нишана спросить?

    — Ничего, что касалось бы чужеземцев, — ответила Хани — легко, с вежливой полуулыбкой. — Староста обещал поговорить с кем-то из охотников, проводник будет, если сойдетесь в цене.

    — А вы? Ты говорила, ваш путь лежит в столицу.

    Рок хотел было что-то сказать, но, напоровшись на взгляд Хани, умолк, отвернулся и позвал одну из помощниц хозяина.

    — Так и есть. Но появилась нужда, которая задержит нас с Роком в Яркии…

    — Хорошо, ты права, — сдался Арэн, хоть чувство тревоги только усилилось. — Мы не знаем местных обычаев и не будем вмешиваться без надобности. Или пока не попросишь ты или местный глава.

    Он чувствовал немое неодобрение Раша, но ничего не мог поделать. Что-то в странных фиалковых глазах девушки говорило: она ничего не выдаст чужестранцам, хоть бы те и пристали с кинжалом у горла Оставалось верить, что северяне не бросят их на погибель.

    — Тут я с вами попрощаюсь, — Хани встала.

    — Совсем? — Раш ощупал взглядом лицо девушки. Только Арэн, который знал его достаточно хорошо, мог услышать нотки насмешки в голосе нишана. Хани же не придала им значения или сделала вид, что ничего не поняла.

    — Я заночую у Мудрой, Рок останется в «Медвежьей лапе».

    — Мы не обсудили плату. — Арэн потянулся за кошелем.

    — Обсудили, когда спасались от ловушки шарашей, — многозначительно ответила она, быстро пожелала им доброго пути и вышла, взмахом руки остановив Рока, который было засобирался следом.

    Северянин, обескураженный тем, что его отвергли, поскреб затылок и еще какое-то время смотрел на дверь, закрывшуюся за Хани. Будто ждал, что она передумает и вернется.

    — Бросила подружка? — Раш по-свойски толкнул его плечом и подвинул кружку с пивом. — Бывает.

    Тот мотнул головой, неодобрительно скосил взгляд на чужестранца. После осушил кружку едва ли не в два глотка и долил еще, пока пена не полезла наружу, хлопьями сползая по стенкам. И снова выпил до дна. Громко отрыгнул, рыская взглядом по столу в поисках, чем наполнить живот.

    — Послушай, может быть, ты проводишь нас в столицу? — Арэн не знал, пошлют ли боги ему терпения выдержать варварские привычки Рока, но другой проводник, скорее всего, будет не лучше. Рок же, как показал случай в лесу, умел держать оружие и, Арэн не мог не отметить, держал его умело.

    — Нет, — северянин едва мог говорить — только что запихнул в рот запеченный в кукурузной муке кусок баранины. — Буду ждать эрель.

    Он тут же осекся, косясь по сторонам. Никто не обратил на него внимания, и северянин с облегчением выдохнул.

    — По-моему, девчонка не нуждается в твоей помощи, — подзадоривал Раш, только делая вид, что пьет из своей кружки. — С такими-то фокусами. — Последнее он сказал едва слышным шепотом.

    — Как же, — крякнул Рок. — Не нуждается она… Когда придут шараши, кто-то должен прикрывать ей зад. И никакая порча ей не поможет.

    Только когда за столом повисло молчание, Рок понял, что проболтался. Он хмуро посмотрел на обоих, не зная, кого винить — себя за болтливость или чужестранцев за подначивание.

    — Так вот о чем Хани будет говорить с Мудрой, да? — Теперь Арэн понемногу начинал понимать.

    — Да, — не стал отпираться северянин. — Их много, очень много. Я насчитал три кулака ловушек, пока ехали до Яркии. Несколько в получасе езды отсюда. Шараши свои ловушки не бросают. И никогда раньше не ставили их так.

    Три кулака… Должно быть, малограмотный северянин считал по пять пальцев за раз. Выходит — пятнадцать.

    — Как — так?

    — Как охотники, что гонят мамонта, — густо, чередой. Будто знают, что добыча туда непременно попадется. Но та ловушка, в лесу… — Рок пожевал губами, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

    — Говори, — приказал Арэн, не сильно веря, что северянин послушается.

    Но Рок, к его удивлению, продолжил:

    — То была очень большая ловушка. Мы с Хани первый раз такую видели.

    — Погоди, ты сказал, что считал ловушки по пути, — остановил северянина Раш. — Но я ничего такого не видел. Снег только, валуны да птицы в небе.

    Рок посмотрел на него, как на полудурка.

    — Вы, чужестранцы, ничего не знаете о наших землях. Не увидите людоеда, пока руку не отхватит. А мы здесь каждый куст знаем, каждый сугроб.

    — Где же была ваша хваленая внимательность, когда нас чуть не передавили, как цыплят, — огрызнулся Раш, которому пренебрежение в голосе северянина явно пришлось не по душе...

    Источник - knizhnik.org .

    Комментарии:
    Информация!
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Наверх Вниз