• ,
    Лента новостей
    Опрос на портале
    Облако тегов
    crop circles (круги на полях) knz ufo ufo нло АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ Атомная энергия Борьба с ИГИЛ Вайманы Венесуэла Военная авиация Вооружение России ГМО Гравитационные волны Историческая миссия России История История возникновения Санкт-Петербурга История оружия Космология Крым Культура Культура. Археология. МН -17 Мировое правительство Наука Научная открытия Научные открытия Нибиру Новороссия Оппозиция Оружие России Песни нашего века Политология Птах Роль России в мире Романовы Российская экономика Россия Россия и Запад СССР США Синяя Луна Сирия Сирия. Курды. Старообрядчество Украина Украина - Россия Украина и ЕС Человек Юго-восток Украины артефакты Санкт-Петербурга босса-нова будущее джаз для души историософия история Санкт-Петербурга ковид лето музыка нло (ufo) оптимистическое саксофон сказки сказкиПтаха удача фальсификация истории философия черный рыцарь юмор
    Сейчас на сайте
    Шаблоны для DLEторрентом
    Всего на сайте: 27
    Пользователей: 0
    Гостей: 27
    Архив новостей
    «    Март 2024    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    25262728293031
    Март 2024 (119)
    Февраль 2024 (931)
    Январь 2024 (924)
    Декабрь 2023 (762)
    Ноябрь 2023 (953)
    Октябрь 2023 (931)
    Олег Рой: Соратники

     Олег Рой

    Соратники

    Благодарю за помощь в работе над фэнтези-сагой Редакторскую группу:

    Ладу Фомину, Марину Егорову, Сергея Подосинникова, Анну Уханову, Владимира Волкова, Ирину Шакурину, Алину Чинючину и художника Кира Руднева.

    * * *

    Пролог

    Люди двадцать первого века считают себя могущественными и почти всесильными. Они покоряют космос и достигают самых дальних глубин океана, создают искусственный интеллект и клонируют живых существ. Они считают, что почти всё знают о прошлом, и не сомневаются, что сами создают своё будущее. Люди третьего тысячелетия не верят в высший разум, судьбу и сверхъестественное, их божества — наука и технический прогресс. Они убеждены: то, что пока ещё не открыто, не создано и не исследовано, рано или поздно обязательно будет изобретено и изучено, это всего лишь вопрос времени. По их мнению, пройдёт не так уж много лет, максимум, несколько веков, — и человек окончательно возьмёт под контроль природу и научится использовать законы физики, биологии и истории исключительно в своих интересах. Жители двадцать первого столетия считают, что могут объяснить с помощью науки всё, что происходит в мире, и всё, что когда-либо происходило или будет происходить. Во всяком случае, именно так было до тех пор, пока однажды…

    Всё началось поздним вечером, в один из первых сентябрьских дней, незадолго до полуночи.

    Ещё каких-нибудь полвека назад слова «тёплый сентябрьский вечер» означали тёмно-синее бархатное небо, лёгкое колыхание занавесок, приятную свежесть, которой тянуло от распахнутых окон, шорох ещё не пожелтевшей листвы, голоса ночных птиц и запах осенних цветов. Теперь же всё, абсолютно всё стало иначе. Евгений Михайлович Ворона уже и не помнил, когда последний раз нюхал цветы или слышал птиц, неважно, дневных или ночных. Вечернюю прохладу в его квартире на двадцать первом этаже уже который год обеспечивал кондиционер с автоматической функцией «Комфортный сон». Даже тройные стеклопакеты не полностью защищали от шума проходившей рядом с домом оживлённой автострады, гул которой не смолкал ни днём, ни ночью. Что же касается ночного неба над Москвой, то вот уже много лет оно не виделось ни бархатным, ни даже тёмным. Из манящей сокровищницы космических тайн и загадок оно словно превратилось в зеркало, которое вынужденно и, как казалось Евгению Михайловичу, крайне неохотно отражало миллионы огней — окон, фонарей, витрин, автомобильных фар и подсветки зданий. Конечно, ярко освещённый город это хорошо… для всех, кроме астронома. Особенно астронома, переведённого в прошлом году на символическую должность консультанта — то есть, называя вещи своими именами, отправленного на пенсию. В честь этого невесёлого для Евгения Михайловича события его дети — взрослые, давно живущие отдельно и воспитывающие собственных детей, — подарили новоиспечённому пенсионеру мощный телескоп, чтобы отец и дедушка и сидя дома не чувствовал себя оторванным от любимого дела. Евгений Михайлович был тронут. Даже несмотря на то, что после пяти десятков лет работы в самых известных обсерваториях страны этот телескоп казался немногим лучше игрушечного, Евгений Михайлович почти каждый ясный вечер с нетерпением дожидался захода солнца, как бывало когда-то в детстве. Мальчишкой он мог часами глядеть в звёздное небо, разговаривал с ночными светилами и мысленно играл с ними, как порой дети играют и фантазируют, глядя на красивую картинку. Так же фантазировал и маленький Женя, сочинял сам для себя сказочные истории о ночном небе и воображал себя «Звёздным принцем». Звёзды тогда были для него живыми существами, обладающими не только даром речи, но и своим характером, своей историей, своей особенной судьбой… У звёзд были секреты, у каждой свой, маленький, и один на всех большой, общий — то, что они живые. Только один из людей был посвящён в эти секреты, — и этим человеком был он, мальчик Женя с непривычной фамилией Ворона, из-за которой ему вечно так доставалось от язвительных сверстников.

    И теперь, в старости, как ни странно это звучит, те детские грёзы вернулись. Не игры и не ребяческие фантазии, конечно. Но именно то самое чувство романтической тайны и необъяснимого единения с миром космоса, когда вдруг, пусть ненадолго, на одно краткое мгновение, но очень остро и как-то всеобъемлюще ощущаешь, что манящая бездна окутывает тебя, поглощает целиком, и во всём мире существуешь только ты и вселенная — и больше ничего на свете… Впрочем, Евгений Михайлович никому об этом не рассказывал, даже сыну и дочке. Была бы жива Наташа, жена, — тогда другое дело. Она бы поняла. А дети… Глядишь, ещё подумают, что отец начал выживать из ума, забеспокоятся. Тревожить детей Евгений Михайлович не хотел. Пусть уж лучше его секрет останется с ним.

    В тот вечер небо было ясным, без единого облачка. Темнело ещё поздно, и Евгению Михайловичу долго пришлось дожидаться того, что он в шутку называл про себя «моё рандеву со звёздами». Время уже близилось к полуночи, когда Евгений Михайлович наконец-то отложил электронную книгу, погасил торшер, подошёл к окну, привычным, хотя пока ещё невооружённым взглядом посмотрел вверх… И замер.

    «Стоп! — сказал он сам себе. — А это ещё что такое?»

    Прямо напротив окна сияла звезда. Крупная и необычайно яркая, такая, каких обычно не бывает в небе над засвеченной Москвой. И эта звезда была ему незнакома. Разумеется, Евгений Михайлович, хоть даже разбуженный среди ночи, мог бы без запинки перечислить все крупные звёзды, видимые в небе над столицей в разное время года и в разное время суток, но та, на которую он сейчас смотрел, не была ни одной из них. В этом Евгений Михайлович мог поклясться, чем угодно.

    Но что же тогда такое сияет напротив окна?

    — Слишком велика даже для сверхновой, слишком велика… — растерянно бормотал Евгений Михайлович, приникая к окуляру.

    Может быть, обман зрения, какая-то иллюзия? Или он что-то напутал? Принял за звезду огни самолёта, спутник или ещё что-то в этом духе? Торопливо проверяя настройки телескопа, Евгений Михайлович судорожно пытался найти хоть какое-то убедительное объяснение. Однако даже самые тщательные проверки ничего не дали. Звезда, светившая в наконец-то потемневшем (хотя всё равно не слишком тёмном) небе, была именно звездой, а не чем-то ещё. И Евгений Михайлович, астроном с мировым именем и огромнейшим опытом работы, помнящий наизусть названия и координаты нескольких тысяч небесных тел, не мог её опознать. А это могло означать только одно.

    В безмолвной пустоте возник новый сгусток светящейся материи. Он появился из ниоткуда и разгорался ярче и ярче, будто черпая силу из какого-то загадочного источника и дерзко нарушая все законы природы. Свет новорожденной незнакомки, ровный и сильный, разгонял тьму, заставляя стыдливо блекнуть многие миллиарды её известных человечеству сестёр, сияющих на небосклоне вот уже бессчётное число лет.

    «Так, так, так… — бормотал Евгений Михайлович, с удивительной для его возраста скоростью перебегая от окна к столику, где стоял городской телефон, которым он по старинке всё ещё предпочитал пользоваться. — Первым делом позвонить Лёне… И сразу на работу. Пропуск только не забыть…»

    Всего за несколько минут он успел выдернуть из дома своего любимого ученика, с недавних пор занимавшего должность заместителя директора по науке, вызвать такси, переодеться из уютной клетчатой пижамы в брюки и свитер, обуться и пулей вылететь за дверь, забыв погасить свет.

    Некоторое время после его поспешного ухода в квартире царила полная тишина. Только тикали в гостиной старинные, ещё принадлежавшие родителям Евгения Михайловича, большие настенные часы с маятником.

    А потом вдруг послышался электронный сигнал «пинь-пинь-пиньк…»

    Экран забытого на письменном столе смартфона ожил и засветился.

    Пинь-пинь-пинь-пиннньк…

    С появившегося на экране аватара улыбался седовласый мужчина в обнимку с кенгуру. Друзья Евгения Михайловича знали, что тот ложится поздно, и не стеснялись звонить в ночное время. Но сегодня сигнал пиликал напрасно — ответить было некому.

    Пинь-пинь-пинь-пиннньк…

    В углу кухни что-то тихонько и протяжно вздохнуло, бухнуло, покатилось, и из-под стола выбежало семенящими шажками нечто мелкое, тёмное и лохматое, как меховой шарик. Окажись Евгений Михайлович дома, он, возможно, сослепу принял бы это нечто за кошку, — вот только кошек, да ещё ходящих на двух ногах, в его квартире отродясь не водилось. Ему, занятому наукой, всегда было не до питомцев, а покойная Наташа хоть и любила животных, но страдала аллергией на их шерсть.

    Докатившись до письменного стола и проворно забравшись на него, нечто сердито нажало кнопку отбоя и прервало вызов.

    — И звонять, и звонять! И трезвонють, и трезвонють! Непонятно, что ли, — раз ответу нету, то и названивать нечего! — сердито пробурчало существо.

    Оно ловко спрыгнуло со стола, прокатилось по комнатам, и мгновением позже в гостиной и прихожей щёлкнули выключатели. Свет, который забыл выключить, убегая в спешке, Евгений Михайлович, погас.

    — Лектричество экономить надо! — авторитетно заявило мохнатое существо и добавило со вздохом:

    — Стареет хозяин. Сдаёт… Уж скока раз так: уйдёт, забудет выключить, а опосля, как бумажку пришлють, дивится: «И чего это так много нагорело?..»

    Теперь в квартире воцарился полумрак, который рассеивался только светом ночного города, проникающим сквозь незашторенные окна.

    — Ох-хо-хонюшки… — снова вздохнуло мохнатое существо. Ещё раз прокатилось по комнатам, точно проверяя, всё ли в порядке, и исчезло в кухне, в тени холодильника. В квартире Евгения Михайловича вновь всё затихло, засыпая до первых лучей солнца.

    Явь и Правь

    В давние времена, когда человечество не умело ещё слагать мифы и сказки, мир был единым целым. Но как только люди научились придумывать истории и рассказывать их друг другу, мир разделился на две части: Явь и Правь. Так продолжается и по сей день.

    Явь населяют люди. Они пишут книги, создают вымышленных героев — и те сразу же поселяются в Прави. Правь вобрала в себя все мифы, в какие когда-либо верило человечество, все легенды и истории, которые придумывали люди на протяжении всего своего существования. Обитатели Прави — это все известные нам, до сих пор популярные или уже почти забытые боги и божества, титаны и герои, оборотни и колдуны, разумные животные и волшебные одушевлённые предметы. Все они, однажды созданные чьим-то воображением, зажили своей жизнью на изнанке реальности, разделившись на отдельные царства мифологий: Скандинавское, Египетское, Японское, Славянское…

    Со временем воображение людей стали занимать совсем другие вещи, и их фантазия начала создавать совершенно иных персона жей. Божеств и мифологических героев потеснили образы обычных людей — рыцарей и прекрасных дам, принцев и нищих, солдат и священников, светских щёголей и бедных цветочниц, врачей и учителей, интеллектуалов-сыщиков и астронавтов далёкого будущего. И как только какой-нибудь живущий в Яви автор придумывал Золушку, Дона Кихота, Евгения Онегина, Шерлока Холмса, Кинг-Конга или Анну Каренину, эти герои тотчас появлялись в Прави. Они находили там себе место, создавая новые царства, и начинали жить своей жизнью.

    Каждое царство Прави имеет тот облик, тех обитателей и тот образ жизни, которым его наделила человеческая фантазия. Например, в Античном Греческом царстве климат и природа полностью соответствуют климату и природе Древней Греции и Рима; там действуют законы богов Олимпа, жители носят туники, плащи и сандалии, вооружены мечами и щитами, ездят на колесницах, играют на лирах и свирелях, любят пиры и спортивные состязания. Есть среди них и боги, и герои, и обычные люди, не имеющие никаких магических способностей, — как вымышленные персонажи, так и вполне реально существовавшие когда-то лица, ставшие героями литературных произведений. Там обитают Зевс и Афина, Прометей и Геракл, Одиссей и Прекрасная Елена, Архимед и Сократ, Антигона и Царь Эдип, и происходят события, знакомые современному человеку по сказаниям Овидия, поэмам Гомера, диалогам Платона, трагедиям Эсхила и Софокла, комедиям Аристофана. Но только событиями, описанными разными авторами в Яви, дело не ограничивается. Поселившись в Прави, вымышленные персонажи начинают жить собственной жизнью, часто выходящей далеко за рамки известных в Яви сказок и историй о них. Обитатель Прави может жить довольно долго — до тех пор, пока люди в Яви помнят о нём. Однако он может и погибнуть — в результате тех или иных событий, произошедших уже в Прави, вне и после истории, известной людям.

    В стародавние времена, когда Правь ещё только начинала заселяться, оба мира тесно взаимодействовали между собой, и обитатели одного без особых затруднений могли попасть в другой. Именно поэтому люди могли увидеть в обычной жизни божество или ангела или сами отправиться в вымышленный мир, как, например, Данте сумел побывать в Аду, Чистилище и Раю. Однако со временем такая открытость границ между мирами стала доставлять всё больше хлопот. В итоге власти Прави решили ограничить контакты и делали это всё строже и строже.

    Это привело к тому, что сейчас в человеческом мире уже никто не знает о существовании Прави. Люди считают всех её обитателей лишь плодом писательского воображения и уверены, что на самом деле их не существует. Жители Прави, конечно же, знают о людях — ведь те их придумали и тем самым дали им жизнь. Для обитателей Прави человеческий мир очень важен: они существуют, лишь пока люди помнят о них, пока люди верят в них, слагают мифы и сказки, пишут и читают книги, снимают фильмы. Память людей в Яви о тех или иных жителях Прави придаёт вымышленным героям силы и энергию. Чем реже люди о них вспоминают, меньше говорят и читают, тем слабее они становятся. А когда в Яви окончательно забывают о каких-то божествах, сущностях или персонажах, те навсегда прекращают своё существование и просто исчезают, — но могут появиться и вновь, если в Яви, например, найдут и расшифруют какой-то неизвестный доселе древний текст.

    С течением времени роль царств в Прави постоянно меняется. Одни царства создаются и возвышаются, другие приходят в упадок. Их население забывают, легенды и истории о них устаревают, и царства теряют свою мощь.

    Сейчас в Прави, как и раньше, есть сильные царства, чьих обитателей люди хорошо помнят, и множество более слабых, то есть подзабытых. Царства не то чтобы изолированы, но самостоятельны, независимы и полностью самодостаточны. Никто не запрещает и не мешает жителям Прави посещать соседей, но они сами редко ходят друг к другу — у них нет в этом особой необходимости. Контакты происходят лишь в исключительных случаях с помощью принятых в том или ином царстве средств связи, или же, по особо важным вопросам, — на Общем Совете Царств. Политику взаимоотношений царств можно назвать нейтралитетом. У них не принято активно поддерживать друг друга, но обычно царства и не враждуют, поскольку им просто нечего делить. Во всяком случае, так было до появления в Прави царства Монстров…

    Глава 1

    Правь

    Пятеро вместо шестерых

    Алый огонёк пламени плясал на конце берёзовой лучины, вставленной в кованый ажурный светец в виде петушиного пера. Еле заметный дегтярный дымок тянулся вверх, теряясь в темноте, там, под закопчёнными сводами, где огонёк уже не в силах был разогнать мрак — слишком оказывался мал для таких огромных палат.

    Когда-то этот чертог был, вероятно, сказочно красив, как, впрочем, и полагается всем сказочным чертогам. Теперь же здесь царили запустение и упадок, стирающие краски и покрывающие всё вокруг серой пылью тлена. Высокие окна с мозаикой из цветных стёкол скрылись за плотными занавесями паутины и почти не пропускали света. Некогда богато украшенные резьбой и росписью оконные рамы потемнели, словно устав сопротивляться времени и древоточцам, покосились, покрылись тёмными проплешинами. Подпирающие сводчатый потолок колонны всё ещё стояли крепко, недвижимые и могучие, — но потускнела их роспись, пошла трещинами краска, запылились искусно вырезанные цветы, расцветшие в давние времена на капителях под умелой рукой мастера. Лёгкий сквозняк гулял по палатам, но дышал не свежестью, а затхлой, явственно отдающей полынной горечью плесенью. В тёмных углах, давно уж не видавших солнечных лучей, гнездились целые гроздья поганок, отсвечивая в темноте причудливым фосфорным сиянием.

    Лишь шести дивных картин, искусно выписанных в нишах стен чертога, казалось, не коснулись время и забвение. Пусть потускнели да выцвели и они — но и сейчас, хорошенько всмотревшись в ниши, можно было разглядеть шесть изображений удивительной красоты.

    На одном — мост диковинный да не из дерева сложенный, а сплетённый из колючего терновника, ощетинившегося во все стороны острыми шипами. Идёт по тому мосту черноволосая темноглазая красавица с белоснежной совой на плече. Страшен мост, колюч терновник, рвёт и одежду в клочья, и тело в кровь… Но полон упрямой решимости взгляд девичий, видно — не свернёт она с дороги. Только пуще нахмурит брови соболиные, густые, почти сросшиеся на переносице, да продолжит свой путь, не отступится.

    На другой картине — три добрых молодца, три богатыря могучих, стоят, обнявши друг друга за плечи, так тесно, точно слились в единое целое, а за спиной у них пожарище страшное полыхает. Вроде и разные молодцы, а сразу видно — братья они: так похожи. Сердито лицо у старшего брата, и средний брови насупил, а младший взгляд отвёл, будто стыдится чего-то и повиниться хочет. Но хоть и хмурятся братья, а всё равно обнимают его, знать, любят они друг дружку и всё готовы простить меньшому, в чём бы ни заключалось его прегрешение.

    На картине рядом лес сказочный, тёмный и дремучий. Попадёшь в такой, не зная пути-дороги либо слов заветных, — как пить дать заблудишься да и сгинешь. И сидит в том лесу на пне, пригорюнившись, ещё один богатырь, думу печальную думает. Долго, видать, сидит… С одной стороны посмотришь на него — вроде человек, а с другой взглянешь — увидишь, что одёжа его уже с травой и листьями сливается да и сам он мхом-корой покрываться начал, словно узором. Летают над богатырём птицы, не боятся его, звери лесные из чащи выглядывают, а у ног серый волк сидит и смотрит преданно, точно собака на любимого хозяина.

    Слева ещё одно изображение — молодой рыбак на скалистом берегу свинцового бушующего озера. Поднял лицо и руки, потрясает трезубцем, кричит что-то в грозовое, ощерившееся молниями небо. Темень вокруг сердитая так и клубится, но сияют золотые волосы смелого рыбака, точно огнём его всего освещают. За спиной рыбака люди собрались, среди них — девушка молодая, лицо руками закрыла, видно, от страха. А у подножья скалы смотрит с тревогой на рыбака из воды седая женщина, бледная, точно утопленница.

    Дальше — иная картина. Худой, точно скелет, старик с пронзительным взором спускается в подвал, где видимо-невидимо сундуков с золотом и сверкающими самоцветами. Ярко горят, словно окна в ночи, глаза старика, да только не добр его взгляд, а страшен так, что и смотреть-то на картину не хочется. Взглянешь — и поспешишь отвернуться, еле успеешь заметить на каменной стене подвала зеркало большое, искусно в узорное золото оправленное. Гладь зеркала туманна, играет разноцветными искрами — знать, не простое то стекло, чародейственное…

    На последней картине красна девица в шёлковом кокошнике да сарафане цвета васильков, золотом вышитом, жемчугом расшитом. Одной рукой девица перо белой лебеди держит, другой косу русую теребит. Богатая у неё коса, в руку мужскую толщиной, и спускается почти до самой земли. С виду кажется та девица скромнёхонькой, очи потупила, голову опустила. И всё же чувствуется в ней, во всём её облике столь великая сила, что понимаешь — такой лучше не перечить, а случись чего — самому с дороги отойти подобру-поздорову, а то пожалеешь…

    Пляшут на картинах тени от огня, оттого фигуры на них будто живыми кажутся. Точно шевелятся они, точно смотрят со стен в середину палат, где расположился вольготно, не стеснённый ничем, большой круглый стол, срубленный из вековых дубов, весь дивными узорами расписанный. Вкруг стола выстроились, точно воины пред воеводой, добротные стулья с высокими, резными, богато украшенными спинками. Восемь было тех стульев, и семь из них нынче пустовали, видно, уже давно. На восьмом же сидел, подперев руками голову, звавшийся Бояном старец в рубахе с обережной вышивкой. Годы выбелили, точно солнце холст, его волосы и бороду, лицо избороздили морщины, да и тяжесть прожитого гнула некогда молодое и статное тело, а кости ныли к непогоде, но, несмотря на это, всё ещё был старик бодр и силён. Старческая немощь не завладела им, а зоркие карие глаза и сейчас могли дать фору молодым. Стоило Бояну только глянуть из-под кустистых бровей да усмехнуться лукаво, как все, кто видел его, понимали — крепок ещё разумом мудрый старик да и силы духа ему не занимать.

    Уголёк с алой искоркой отломился от кончика лучины в светце, упал в стоящую под светцом чашу. Зашипела вода в чаше, и в гулкой тишине чертога этот слабый звук прозвучал сильнее громовых раскатов. Вздрогнул Боян, точно очнулся ото сна. Раскрыл лежавшую перед ним на столе большую старинную книгу в потемневшем кожаном переплёте, осторожно пролистнул исписанные ветхие страницы, нашёл нужный наговор, вздохнул глубоко и завёл ворожбу. Вспыхнуло под сильными, не тронутыми старостью руками голубое пламя, завертелись полупрозрачные лазоревые языки, всё быстрее, быстрее и быстрее… Миг — и вкруг Бояна завился смерчем холодный синеватый огонь. А после закрутился и весь чертог, замелькали старинные картины, сделались глубже, ярче, реальнее…

    А когда утихло всё, Боян уж был в чертоге не один. Явились к нему те, кто на картинах был изображён, — только выглядели они теперь совсем по-иному.

    Черноволосая да черноглазая девица, что шла по терновому мосту, превратилась в сгорбленную, морщинистую, жуткого вида старуху — Бабу Ягу. Три брата-богатыря, три добрых молодца уж больше не имели человеческого облика — слились они в огромного трёхголового Змея Горыныча. Полыхнул огнём Змей, заскрипела чешуя по каменным полам, заиграла в неверном свете лучины. Вслед за Змеем явился Леший, повелитель всех на свете лесов и рощ, — и не узнать в нём теперь могучего воина, что изображён на картине в лесной чаще. Потемнел он лицом да руками, и не кожа уже на нём, а кора древесная да мох лесной. Тот, кто был когда-то златовласым рыбаком, давно стал старше, солиднее, мужественнее. Ещё в незапамятные времена сделался он Водяным, владыкой всех вод на земле, и больших, и малых, и теперь ступил в зал величаво и плавно, с поистине царским достоинством. Последним явился огненноглазый старик — Кощей Бессмертный. Единственный из всех собравшихся, он и в чертоге был похож на свой портрет, разве что отощал пуще прежнего да взгляд ещё больше ожесточился.

    И лишь одна из приглашённых Бояном гостей не появилась в чертоге — не было среди них Василисы. Только картина и напоминала о ней, где стояла красавица, потупив глаза долу. Краска на левой её щеке слегка облупилась, а кокошник пересекла толстая трещина.

    Сказитель Боян окинул собравшихся быстрым взглядом. Голос его гулко прогремел под сводами чертога:

    — Гой еси, Соратники!

    Новоприбывшие застучали тяжёлыми стульями, рассаживаясь вкруг стола, зашумели, вразнобой отвечая на приветствие. Дождавшись, пока все устроятся, сказитель осведомился:

    — А где ж Василиса? Что ж не явилась, не откликнулась на зов?

    По чертогу прокатился тихий ропот. Обменялись взглядами Соратники, кто-то вздохнул, кто-то хмыкнул, кто-то плечами пожал. Наконец, Водяной отозвался густым басом:

    — Нам, Боян, как и тебе, то неведомо.

    — Уж сколько времени Василисы не видно, не слышно, — с неприятной усмешкой проговорил Кощей. Голос у него был весьма неблагозвучный, тонкий, скрипучий, будто надтреснутый. — Схоронилась где-то. Не иначе, вновь что-то затеяла. Всей Прави известно, что хитра она да изворотлива, что твоя лиса. А уж расчётлива как!.. Никогда своего не упустит…

    — Мы что, собрались здесь о Василисе толковать? — резко оборвала его Яга и скорчила недовольную гримасу, ещё больше обезобразившую её и без того уродливое лицо.

    Кощей взглянул на неё мельком, ухмыльнулся и закончил, будто издеваясь:

    — И вот ведь что диво — пропала Василиса в ту же пору, что и Повелитель. Как исчез Перун после битвы с чудищем, так и о Василисе не стало ни слуху ни духу. К чему бы это?

    — Замолчи, Кощей! — прикрикнул на него Леший и даже рукой взмахнул, будто готов уж был ударить своего Соратника. — Яга дело говорит. Не для того нас Боян сюда позвал, чтоб мы друг другу кости мыли да старые обиды поминали. Есть нынче заботы и поважнее.

    — Это верно, — закивали согласно все три головы Змея Горыныча и заговорили наперебой:

    — Дел важных нынче немало. Вот-вот на царство наше, Тридевятое, враги нападут, пёсьеглавцы поганые… Да и другие царства Прави в не меньшей опасности… Так что тут уж и впрямь не до старых обид, — вставай плечом к плечу да выходи все дружно на битву с ворогом.

    — И откуда только они взялись на нашу голову, эти Монстры! — в сердцах воскликнула Яга, всплеснув руками. Как-то совсем не вязалось это женственное, почти девичье, грациозное движение с жутковатым её обликом. — Сколько лет жили мы не тужили — и вдруг такая напасть! Ты, Боян, мудрый, знаешь всё на свете, — может, хоть у тебя есть на то ответ?

    — Откуда взялись Монстры — дело известное… — без особой охоты откликнулся Боян, который доселе молчал и только внимательно глядел на Соратников, переводя взгляд с одного на другого, словно искал что-то в их лицах и никак не мог найти. — Люди их придумали. Как, почитай, и всех прочих обитателей Прави.

    После этих слов Водяной с сомнением покачал головой:

    — Так оно да не так… Чует моё сердце — неладно что-то с этими пёсьеглавцами. Сколько веков мир стоит — столько люди всяких чудищ придумывают. Взять хоть того же Горыныча, — он повернулся к Змею и добродушно хохотнул, — не обижайтесь, братцы, это я не со зла, а так, для примера. Однако ж, никогда такого не было, чтоб чудища собственное царство основали да ещё взяли такую силу!

    — И не говори! — согласились, снова хором и, похоже, нимало не обидевшись, головы Змея Горыныча. — Виданное ли это дело, чтобы царства в Прави на соседей нападали! Совсем распоясались пёсьеглавцы, стыд потеряли! Никаких законов признавать не хотят! Так и бороздят небеса над Правью на своих островах летучих, выискивают, выглядывают, на кого бы напасть. Неужто никакой управы на них не найдётся? Неужто никто им отпору не даст?

    Говорили все три головы одинаковым голосом, больше похожим на звериный рык, а когда открывали рот, из пастей вырывались маленькие язычки пламени, и сидящий справа от них Леший всякий раз невольно отшатывался.

    — Ни для кого не в новинку, что пытались им дать отпор, и не раз, — нахмурился он. — Да только не сдюжил никто. Слишком уж сильны пёсьеглавцы.

    — Знать, важны чем-то Монстры для людей, — задумчиво проговорил Кощей, — раз столько сил от них черпают…

    — Уж коли они самого Перуна одолели, — с горечью произнёс Водяной, — стало быть, сила за ними и впрямь несметная.

    — Вот ведь поганцы! — гневно воскликнула Яга. — Вот наглецы! На самого Повелителя руку подняли!..

    — Есть надежда, что Перун хотя бы выжил в той битве, — уточнил Леший. — Хоть и исчез после неё неведомо куда. А вот Перуницу жаль. О её-то гибели доподлинно известно. Её-то ты, Яга, встречала на терновом мосту. Помнишь, сказывала мне: «Перуницу там видала, а Перуна — нет».

    После этих слов все присутствующие опустили взоры, пригорюнились. Над тяжёлым дубовым столом повисло молчание, которое, однако ж, вскоре прервала Яга.

    — Ну да полно грустить! Рано ли, поздно ли — а все мы когда-нибудь по терновому мосту пройдём да в Царстве мёртвых окажемся. Так что хватит языками чесать, пора дело делать. Говори, Боян, — обратилась она к сказителю, — для чего ты нас здесь созвал?

    — А ты будто не ведаешь, — язвительно заметил Кощей. — Будто не ты первая во всём Тридевятом царстве новости узнаёшь. Небось, всё уж вызнала да выглядела через своё блюдечко серебряное, чудесное. От тебя ведь ничего не скроется — ни в Прави, ни в Яви.

    Яга недобро зыркнула на него, видно, хотела было что-то сказать да смолчала и вновь обратила выжидательный взор на сказителя.

    — И верно, Боян, говори, не томи, — снова включился в разговор Леший. — Нет ли у тебя от Перуна каких вестей? Негоже ведь Прави столько времени без Повелителя оставаться!

    — Что другого, а без Повелителя-то Правь не осталась, — заметил, криво усмехнувшись, Кощей. — То, что намедни Вещая звезда взошла, уж ни для кого не новость.

    — Вот только взошла нынче она над Явью, а не над Правью, — уточнила средняя голова Горыныча.

    — Виданное ли это дело! Чтоб Повелитель не здесь, а в мире людей народился! — тут же подхватили две другие головы.

    — Да какая разница! — в сердцах воскликнула Яга. — В Яви ли, в Прави… Главное, что есть новый Повелитель, которого надо короновать, пока Звезда не погаснет. Так ведь, Боян?

    Сказитель кивнул в ответ, соглашаясь с её словами.

    — Именно потому я вас, други, сюда и созвал… — начал было Боян, но Кощей снова не дал ему договорить.

    — Вот как? — ухмыльнулся он. — А я-то грешным делом подумал, что ты решил нам про Общий Совет Царств поведать. Тот самый, что ты надысь посетил да как-то запамятовал нас с собой позвать. Али мы без Перуна уже и никто? Были Соратники — а стали место пустое?

    Кощей говорил в обычной своей язвительной манере, но видно было, что он сильно задет за живое — если, конечно, такие слова могут быть применимы к Кощею.

    — Что ж ты так убиваешься-то, Кощей? — тут же поддел его Леший. — Всего-то и делов, что пропустил Общий Совет… Али тебе в твоих собственных владениях власти не хватает? В царстве родительском, коим ты обманом завладел, да в тех других, коим нет числа, что ты в неравном бою завоевал и чародейством себе подчинил? Не сам ли ты в Повелители Прави метишь? Так не мечтай о том. Не бывать тебе Повелителем, нет у тебя во лбу Звезды и не будет никогда.

    — Хоть бы и метил, тебя бы не спросился! — отрезал, вспылив, Кощей. — Ты, Леший, язык-то попридержи! Али ты забыл, что со мной шутки плохи? Ну так я и напомнить могу…

    После этих слов Леший вскинулся было, но Боян предостерегающе поднял руку, и Соратники, уже готовые сцепиться, сдержались, остались на своих местах, только обменялись ненавидящими взглядами.

    — Что толку об этом спорить? — примирительно молвила Яга. — Всё одно, место царское не пустует. Раз Повелитель наш нынешний, Перун, не прошёл по терновому мосту, значит, жив. Значит, не сумели его чудища пёсьеголовые одолеть, сколько ни старались. А на смену Перуну где-то в Яви уж новый Повелитель подрастает.

    — Это-то ещё вилами на воде писано! — буркнул Кощей. — Может, в Яви и народился кто, отмеченный Звездой, — да вот только быть ли ему нашим владыкой? Виданное ли дело, чтоб в Прави человек из Яви царствовал? Да и где он, тот младенец-то? Как в наш мир попадёт? Ведь людям который уж век дорога сюда заказана. Они, почитай, и помнить-то уже и не помнят, что где-то она есть, наша Правь. Разве не так?

    — Так оно, не так ли, — нынче мы всё узнаем, — степенно промолвил Водяной. — Коли прекратим, наконец, болтовню да распри и всё ж Бояна послушаем.

    Укор возымел своё действие — Соратники примолкли и обратили выжидающие взоры на сказителя.

    — И то верно! — воскликнула Яга. — Поведай же нам, Боян, о чём на Общем Совете Царств речь держали да на чём порешили.

    Ещё раз окинув взглядом всех присутствующих, Боян открыл шкатулку, до этого неприметно лежавшую рядом с большой книгой, и вынул свёрнутый холст и хрустальный жёлудь. Разложил на столе небелёный холст, поместил жёлудь в середину и, пробормотав мудрёные слова, взмахнул рукой.

    — Хотите знать, что решили на Общем Совете Царств? Что ж, полюбуйтесь!

    Над столом поднялся густой туман, жёлудь вспыхнул мертвенным белым светом, и вдруг в дрожащей над холстом дымке появилось изображение Зала Совета.

    * * *

    ЯГА — колдунья и знахарка, владелица одной из лучших коллекций волшебных вещей в Тридевятом царстве, а может быть, и во всей Прави.

    Стихия Яги — земля.


    ВАСИЛИСА — сильная колдунья, повелевающая всевозможной мелкой нечистью, обитающей как в Прави, так и в Яви, вроде домовых или бесов.

    Стихия Василисы — воздух.


    ЛЕШИЙ — повелитель всех лесов, животных и растений как в Прави, так и в Яви.

    Стихия Лешего — растения.


    КОЩЕЙ — один из самых сильных колдунов Тридевятого царства, а возможно, и всей Прави.

    Стихия Кощея — золото.


    ВОДЯНОЙ — морской царь, владыка всех водоёмов, как в Яви так и в Прави: от малых ручейков до огромных океанов.

    Стихия Водяного, как нетрудно догадаться, вода.


    БОЯН — сказитель, чародей, мудрый советник и правая рука Повелителя Перуна, замещает его во время отсутствия. Ведёт летопись жизни в Прави, предпочитает без острой необходимости не вмешиваться ни в какие события и держится так, будто знает всё на свете, — не только то, что было, но и то, что будет. История Бояна, его происхождение и прошлое неизвестны даже тем, кто входит в его близкое окружение. Вряд ли во всей Прави найдётся кто-то, кто знает тайну мудрого старца.


    ГОРЫНЫЧ — трёхголовый змей, волшебное существо, в которое злая колдунья превратила трёх родных братьев-богатырей: Твердыню, Храбрыню и Горыню Горынычей. Змей очень силён физически, умеет летать и способен изменяться в размерах, становясь меньше или крупнее, но больше не обладает никакими особыми возможностями, так как единственный из Соратников не является колдуном.

    Стихия Змея — огонь.

    Повелитель и Соратники Перуна

    Другой атрибут Повелителя — медальон в виде большого алмазного шара, оплетённого золотыми нитями. Этот медальон — сосредоточение всей энергии человеческой фантазии, как доброй, так и злой. Он разделён на две половины: светлую и тёмную. Соответственно, светлая половина подпитывается энергией добрых легенд и историй, тёмная — жестоких и страшных. По традиции медальон передаётся от старого Повелителя к новому во время коронации. У медальона много маги ческих функций, и одна из них — способность открывать единственный портал, соединяющий Явь и Правь.

    Власть Повелителя Прави очень велика. Он принимает окончательное решение в вопросах установления новых законов, надзирает за исполнением старых и выступает верховным арбитром в возникающих спорах между царствами (например, к какому именно царству принадлежит тот или иной обитатель Прави) или отдельными своими подданными.

    Последнее время, более тысячи лет, Повелителем Прави был Перун — верховное божество языческой славянской мифологии. Незадолго до начала описываемых событий Перун собрал себе группу приближённых, в которую вошли шесть обитателей Прави: Яга, Василиса, Водяной, Кощей, Леший и Горыныч. Команда, получившая название «Соратники», подобралась весьма своеобразная. Все шестеро находятся между собой в сложных отношениях, многие враждуют, явно или тайно ненавидя друг друга и даже самого Перуна. Всем, кто знает о Соратниках, остаётся только недоумевать и теряться в догадках, что подвигло Перуна сделать такой странный выбор и с какой целью он приблизил к себе этих шестерых. Но планы Повелителя так и остаются для всех тайной.

    После недавнего столкновения с враждебным царством бог-Громовержец внезапно исчез, и теперь никто, даже его Соратники, не знает, где он. Жители остальных царств и вовсе сомневаются, выжил ли вообще Повелитель после схватки с недругом.

    Тридевятое царство

    Тридевятое царство — мир славянской мифологии и русских народных сказок. И небо его, и водоёмы, и земля с её недрами населены персонажами славянских мифов и легенд. Тридевятое царство простирается от холодных северных морей Ледовитого океана до южных степей и гор.

    Природа Тридевятого царства сказочно красива. Каждый лес там или дремучий, тёмный и страшный, либо напротив — солнечный, радостный, приветливый и щедрый к тому, кто в нём живёт или просто в него заглянул. Так же прекрасны широкие полноводные реки и маленькие речушки, где вертятся колёса срубленных из толстых брёвен мельниц, живописны поросшие камышом, рогозом и осокой берега, говорливые ручейки и студёные ключи, затянутые тиной старые пруды и топкие болота. Луга там либо зеленеют и пестрят цветами всех возможных расцветок и оттенков, либо укрыты белым, ярко сверкающим на солнце, снежным ковром. В полях колосятся пшеница или рожь, и в колышущейся золотой глади там и сям виднеются весёлые пятнышки васильков. В огородах поспевают и наливаются огромные кочаны капусты, крупные крепкие тыквы, чуть не сами лезут из земли сочные морковка, репа, свёкла. Ветви садовых деревьев либо покрыты, точно взбитыми сливками, пышной пеной бело-розовых цветов, либо гнутся под тяжестью наливных яблок, груш, слив и вишен.

    Иногда среди этой красоты можно встретить человеческое жильё: затерявшиеся в полях маленькие деревушки, раскинувшиеся по берегам рек деревни побольше и совсем уж изредка — города, обнесённые частоколом из островерхих брёвен или каменными стенами, с теремами и златоглавыми храмами.

    Живут в Тридевятом царстве как обычные люди — крестьяне, воины, горожане, купцы, цари и их приближённые, так и сверхъестественные существа самого раз ного облика и возможностей. Это и славянские боги, такие как Перун и его супруга Перуница (на момент начала истории уже покойная); и сильные маги и чародеи, в число которых входят почти все Соратники, кроме Горыныча; и магические существа, похожие на животных, на предметы или вовсе ни на кого и ни на что не похожие; и разная мелкая нечисть от русалок и домовых до упырей и бесов.

    Поскольку Тридевятое царство — мир славянских сказок и фэнтези по их мотивам, то многие задачи, которые в Яви выглядят нереальными, решаются там с помощью колдовства, магических возможностей обитателей и разнообразных волшебных предметов, таких как скатерть-самобранка, ковёр-самолёт, меч-кладенец, а также серебряное блюдечко с золотым яблочком, играющие важную роль в этой истории.

    Монстры

    Монстры, или, как их называют Соратники, пёсьеглавцы, — уродливые, страшные и необычайно жестокие чудовища с телом человека и головами животных. С некоторых пор они поселились в Прави и основали своё царство, которое день ото дня становится всё мощнее и опаснее для соседей.

    Существа с подобным обликом встречаются во многих мифологиях разных народов. Но Монстры не имеют ничего общего ни с могущественным египетским Анубисом, ни с мудрым индуистским Ганешей, ни даже со страшным греческим Минотавром, не говоря уже о добром чудище из сказки «Аленький цветочек», облик которого принял по воле злой колдуньи заколдованный принц. Это особые существа, не знающие жалости и сострадания.

    Мир монстров разделён на кланы, среди которых есть Львы (с головами хищников породы кошачьих), Медведи, Волки, Кабаны и так далее. Кланы различаются между собой, у каждого свои индивидуальные особенности. Некоторые находятся на совсем низкой ступени развития, у них даже не развита речь, другие, в частности, Львы, отличаются относительно высо ким интеллектом. Есть кланы, обладающие особыми способностями, которых нет ни у каких других. Так, Орлы могут летать без всяких приспособлений (владеют левитацией), а Крокодилы не только хорошо плавают, но и способны погружаться на большую глубину и долго там находиться без всякой для себя опасности.

    Кланы долго враждовали между собой, пока клан Львов не одержал победу и не подчинил себе все другие племена. С тех пор Львам принадлежат лучшие территории, им достаются все богатства и лучшие женщины. Женщины в мире Монстров — большая ценность, так как их значительно меньше, чем мужчин. В отличие от мужчин, женщины в этом мире имеют не звериные, а человеческие головы.

    Царство Монстров появилось внезапно, после того, как некий скрывающий свою личность писатель придумал их мир, быстро сделавшийся в Яви необычайно популярным фэндомом. Жизнь кланов полулюдей-полузверей стала темой многих комиксов, фильмов и видеоигр. С тех пор в Прави это царство стало стремительно разрастаться, набирать силу и проявлять невероятную агрессию. Сначала, когда кланы Монстров бились между собой за власть внутри собственного царства, это не волновало жителей вымышленного мира. Но вскоре Монстры стали нападать и на другие царства Прави, из тех, что послабее, грабить их и брать в плен их обитателей.

    По сравнению со всеми остальными обитателями вымышленного мира у Монстров есть огромное преимущество. Их создатель, каким-то образом догадавшись о существовании Прави, специально сделал своих героев значительно сильнее жителей всех остальных царств, специально это прописав. В Яви этот факт воспринимают просто как часть художественного вымысла, но в Прави он привёл к тому, что Монстры стали практически неуязвимы для остальных царств. Им просто неспособны оказать должное сопротивление. Первое время воины и герои из разных царств, не желая признавать неуязвимость Монстров, много раз бились с ними — и один на один, и целым войском, — но так и не одержали ни одной победы.

    Владыка Прави Перун использовал всю волшебную силу Повелителя, чтобы удержать Монстров в границах их царства, и до поры до времени ему это удавалось. Соратники Перуна долго не воспринимали Монстров как реальных противников, даже тогда, когда предводитель пёсьеглавцев Левс встретился по очереди с каждым из них и попытался кого силой, а кого хитростью заставить действовать в его интересах. Вроде бы ни с кем из шестерых у Левса ничего не получилось… Но на самом же деле один из Соратников всё же заключил с Монстрами тайный союз. Благодаря помощи своего агента в рядах приближённых самого Повелителя Левсу удалось напасть на Перуна и его близкое окружение, застав их врасплох. В этой схватке погибла жена Повелителя Перуница. После этого между Левсом и Перуном состоялся поединок один на один, исход которого так и остаётся загадкой для всех обитателей Прави. Перун исчез, и никто не знает, где он, что с ним стало, и жив ли он вообще. В частности, Монстры заключили, что Повелитель мёртв, и с тех пор почувствовали свою полную безнаказанность. (О Монстрах и их предводителе Левсе читайте в романе Олега Роя «Соратники. Битва кланов»).

    Летучие или летающие острова — особенность мира Монстров, небольшие участки суши, способные перемещаться по воздуху. Их наличие даёт Монстрам удобную возможность как легко передвигаться внутри своего царства, так и попадать в другие царства Прави.

    Терновый мост, или Калинов мост, через чёрную реку Смородину — дорога, соединяющая мир живых с Царством мёртвых (Навью). Навь — это особое место, общее для обитателей обоих миров, и Яви, и Прави. Там оказываются после кончины все умершие — как в Яви, так и в Прави.

    Важно особо отметить, что смерть персонажа легенды или книги в сочинённом автором сюжете вовсе не означает смерти в вымышленном мире и наоборот. Клеопатра и сэр Ланселот Озёрный, Офелия и Бедная Лиза, Владимир Ленский и даже Муму — все они живут и здравствуют в Прави. Однако если в вымышленном мире с ними случится что-то трагическое (уже никак не связанное с известной людям историей о них, а относящееся к их новому, внесюжетному существованию в Прави), они тоже могут погибнуть и попасть в Навь. В Яви об этом не узнают, и умерший в Прави персонаж будет продолжать оставаться в памяти людей до тех пор, пока кто-то читает и помнит его историю.

    После смерти и похорон человек или иное одушевлённое существо из обоих миров отправляется на терновый мост — дорогу в Навь. С большим трудом продравшись через густые острые шипы и завершив мучительный путь, умерший теряет связь с миром живых и может вернуться в него исключительно при помощи очень редкой и очень сильной магии. За тем чтобы умершие не сходили с намеченной дороги, наблюдает страж тернового моста.

    С определённого момента этим стражем становится одна из Соратников — волшебница Яга, превращённая царём Нави в безобразную старуху Бабу Ягу.

    Общий Совет Царств

    В особенных случаях, когда в Прави происходят какие-то из ряда вон выходящие события, на нейтральной территории, не принадлежащей ни одному из царств, собирается Общий Совет Царств. Быть приглашённым на него или хотя бы поприсутствовать, сопровождая приглашённых, — честь для любого обитателя Прави.

    Формально считается, что Общий Совет Царств принимает все важные решения в жизни мира вымышленных персонажей. На деле же это не совсем так, поскольку Совет собирается нечасто, а когда всё же соби рается, нередко так и не может прийти к единому мнению, ибо царств много, и у каждого своя позиция. Так что чаще всего во всех спорных вопросах последнее слово остаётся за Повелителем.

    Глава 2

    Явь

    Незнакомка из сновидений

    «…брое утро, друзья! В Москве шесть ноль-ноль, и с вами ваша любимая радиостанция!» — ворвался в томную негу предрассветного сна бодрый голос ведущего раннего эфира. Это было очень удобно — электронный будильник автоматически включал радио, давая возможность просыпаться под разные свежие музыкальные хиты, а не от какой-нибудь одной и той же примитивной пиликалки, звук которой до чёртиков надоедает уже на третье утро. Обычно, услышав ту или иную ритмичную композицию, Ваня Кувшинников сразу открывал глаза и легко спрыгивал с кровати, чувствуя себя бодрым и отдохнувшим. Но сегодня ему особенно, ну просто как никогда, не хотелось просыпаться. Расслабленное тело ещё хранило память о приснившемся, ноги точно до сих пор ощущали сырость покрытой росой травы, а в комнате словно витал всё ещё аромат чабреца и мяты. В таких снах, на удивление ярких и явственных, полных не только образов и звуков, но и запахов, и вкусов, и ощущений, Ване всегда являлась мама. Это казалось странным, почти фантастичным, — но если был нужен совет, или в жизни что-то случалось, или просто почему-либо становилось паршиво на душе, мама обязательно приходила в сновидениях и разговаривала с Ваней, помогала, поддерживала, согревала теплом своей любви.

    Сны о маме снились давно, с самого детства, столько, сколько Ваня себя помнил. Но ни разу за всё это время он так и не смог разглядеть её полностью, лишь ухватывал обрывками какие-то отдельные черты: то распущенные волосы, тёмные и длинные, ниже пояса, то чёрные, сросшиеся на переносице брови, то руки, изящные и в то же время сильные, обнимавшие его во сне с какой-то особенной, будто затуманенной печалью, лаской. Но, несмотря на всю обрывочность сновидений, Ваня нисколько не сомневался, что, доведись увидеть маму наяву, он обязательно узнал бы её. Вот только состояться этой встрече, увы, было не суждено. Мама умерла, когда Ване не минуло ещё и полугода, и все педагоги, психологи и воспитатели в один голос уверяли, что он никак не может её помнить. Хотя сам Ваня был твёрдо уверен, что они ошибаются.

    К великой досаде Вани, ни одной маминой фотографии не сохранилось. На память о ней сыну остались только имя, вписанное в свидетельство о рождении, и кусочек бересты на кожаном шнурке с каким-то славянским символом — дешёвая поделка, которые охапками продают на всевозможных ярмарках мастеров и фестивалях народной культуры. Но для Вани даже эта подвеска представляла огромную ценность, и он почти всё время носил её, пряча под одеждой, чтобы избежать ненужных расспросов.

    Сегодня ему тоже приснилась мама. И этот сон не походил на другие, потому что в нём они с мамой были не только вдвоём. На пестревшем душистыми полевыми цветами, мокром от росы лугу Ваня, во сне почему-то босой, видел ещё какую-то девушку. Вот её, в отличие от мамы, он прекрасно разглядел. Фигурка тоненькая, гибкая, как молодая берёзка, богатая русая коса — в руку толщиной — спускается почти до подколенок. У девушки было круглое лицо, большие глаза, голубые… нет, даже синие, как васильки, и трогательные веснушки. Одета она была в русском стиле, как одеваются девчонки для всяких тематических фотосессий, ролёвок и прочих реконструкторских тусовок — старинный сарафан, вышитая красным узором белая рубашка, на голове венок из полевых цветов. Облик девушки Ваня запомнил так хорошо, что и когда проснулся, она словно живая была перед глазами. Но вот что эта девушка делала в его сне и как она была связана с мамой, он уже не помнил. И это почему-то было досадно. Ваня даже вновь зажмурился и попытался вспомнить — отчего-то это казалось важно. Но, как он ни старался, ничего не получилось.

    Коротко блямкнуло сообщение мессенджера. Ваня вновь открыл глаза, потянулся за лежащим на прикроватной тумбочке смартфоном, бросил взгляд на экран и улыбнулся. Ну кто ещё ему мог писать в такую рань, как не Сенька? «Дрыхнешь, Ван Хельсинг? — спрашивал друг, а приложенный к сообщению стикер изображал развалившегося на кресле толстопузого кота. — А я уже на месте».

    «Ща буду», — быстро набрал Ваня и, торопливо поднявшись, принялся застилать постель. Вернувшись в кампус после летних каникул, они с другом поклялись, что каждое утро будут вставать пораньше и минимум час — перед завтраком и первой парой — заниматься в тренажёрке или плавать в бассейне. Для Вани, в отличие от друга, это было несложно. Энергичный и активный, он всегда был склонен к здоровому образу жизни, а рыхлому и совсем не спортивному Сеньке физическая активность давалась тяжело, хотя привести себя в порядок ему было просто жизненно необходимо. Арсений Селезнёв, полноватый круглолицый юноша «ботанического» вида с милой и застенчивой улыбкой, обладал уровнем интеллекта Эйнштейна, знал, казалось, всё на свете, мог ответить — причём не заглядывая в интернет! — почти на любой вопрос из любой сферы знаний, но зачёты по физкультуре получал только чудом. Так что Ваня счёл своим долгом уговорить друга взяться за себя. Пока что слово удавалось держать, правда, учебный год только начался — на календаре была всего только вторая неделя сентября. Тёмка, сосед по комнате, учившийся на программиста, ещё даже не вернулся с моря, из Ялты, или куда там его на этот раз повезли родители, и Ваня наслаждался одиночеством. Хотя, в общем-то, против Тёмки ничего не имел и считал бы его неплохим парнем и вполне терпимым соседом, — если бы не его игровая зависимость.

    Беда Тёмы состояла в том, что он был буквально помешан на компьютерных играх, точнее, на одной конкретной компьютерной игре — «The Monsters». Эти самые «Монстры» заменяли ему всё — учёбу, книги, спорт, все остальные интересы, друзей, девушек, а порой даже еду и сон. Тёма гамал, то есть играл, всё свободное время, говорил только об игре и завесил всю свою половину комнаты постерами, изображающими брутальных, но крайне несимпатичных существ с мускулистыми человеческими туловищами и головами свирепых зверей. Даже заставка в Тёмином смартфоне служила для того, чтобы показывать, сколько месяцев, дней и даже часов осталось до выхода нового аддона. Учебные пары, где отмечали посещаемость, но нельзя было играть, становились для Тёмы настоящей пыткой, и оставалось только удивляться, как он ухитрялся, хоть и с грехом пополам, но всё же сдавать экзамены, и до сих пор не вылетел из универа.

    Самое интересное, что в своей страсти Тёма был далеко не одинок, — вселенная «The Monsters» была необычайно популярна во всём мире. И популярность эта росла с каждым днём, уверенно тесня и заставляя вчерашних фанатов напрочь забывать супергероев, претендентов на трон из мечей, космических воителей, учеников магических школ, мохноногих маленьких человечков, попаданцев, японские мультфильмы и всё остальное, что ещё вчера пользовалось таким успехом. Далёкому от подобных увлечений Ване это казалось чуть ли не каким-то массовым помешательством. Ну, может, не массовым, — но в случае с Тёмой явно уже где-то за гранью. Ну нельзя же считать главной целью своей жизни прохождение финального уровня какой-то там компьютерной игрушки!

    Жить в одной комнате со сдвинутым геймером было, конечно, не сахар, но Ваня приспособился, убедил Тёму пользоваться наушниками и даже сумел найти в таком соседстве положительные стороны. По счастью, Тёма не так уж сильно доставал его своим увлечением, а больше предпочитал общаться — и по сети, и вживую — с единомышленниками. Недостатка в них уж точно не ощущалось. И Ваня мысленно утешал себя, что было бы гораздо хуже, если б соседом вместо Тёмы оказался кто-то куда более неприятный. Вроде Гордея Граневского, который предпочитал именовать себя «Гордо», — Ваниного злейшего врага. Типичный мажор, сын какой-то большой шишки, то ли крупного бизнесмена, то ли депутата (в подробности Ваня не вдавался, они его совершенно не интересовали), Гордо жить не мог без шумных вечеринок, ночных клубов и, самое отвратительное, — насмешек и издевательств над теми, кого Гордей и его прихлебатели презрительно именовали «нищебродами». Правда, Ваню, хотя тот и имел все основания быть зачисленным в эту категорию, Гордо не трогал. Как-то раз попытался было ещё на первом курсе, но сразу получил в морду, — по детдомовской привычке Ваня Кувшинников не стал с ним церемониться. И так как Гордо был в тот момент сильно под кайфом, скандал раздувать не стали. Впрочем, вскоре история повторилась, и кандидатом в жертвы на этот раз стал не Ваня, а Сенька. Сеня был совсем не из тех, кто способен постоять за себя, и Ване пришлось вмешаться. Собственно, тогда они и подружились с Сенькой, учившемся, как и Гордо, на юрфаке. Сразу после той истории новоиспечённый друг окрестил Ваню «Ван Хельсингом» — «За героическую борьбу с нечистью». Кликуха тут же разошлась по универу, как удачный мем, а Ваню зауважали — конечно, только те, кто не относился к числу прихвостней Граневского. Сам Гордо, снова получив хук в челюсть, на этот раз не стерпел, а настучал на Ваню университетскому руководству. Дело могло обернуться исключением первокурсника Ивана Кувшинникова — но, к удивлению всех посвящённых в ту историю, ничего подобного не произошло. Вызвав Ваню к себе в шикарный, оформленный в английском стиле кабинет, с дубовыми стенными панелями и обитыми зелёной кожей диванами, декан лишь мягко пожурил задиру-студента и доверительно сообщил, что, в общем-то, понимает Ваню, так как давно знает Гордея Граневского, который способен довести до белого каления кого угодно, включая и собственных родителей, — что периодически и делает.

    «Так что у меня к тебе, Кувшинников, одно пожелание — ты уж как-нибудь там потише с ним, а?» — попросил декан, отведя взгляд, и с тем отпустил Ваню.

    Декану Ваня неопределённо пообещал, что будет «потише там», но спуску Граневскому давать не собирался, не в его характере было мириться с несправедливостью. Впрочем, Гордо и сам понял, что с Кувшинниковым лучше не связываться, и с тех пор, вот уже четвёртый год, в его присутствии вёл себя сдержанно. Зато отрывался там, где Ваня отсутствовал. Это было не так уж сложно, поскольку они вращались в совершенно разных сферах, так как учились на разных факультетах. Гордо даже не жил в общаге — родители снимали ему квартиру в таун-хаусе, в расположенном неподалёку элитном посёлке, чтобы не нужно было далеко ездить на занятия.

    Впрочем, портить такое замечательное утро мыслями о Гордо совершенно не стоило — следовало торопиться в бассейн к ожидавшему там Сеньке. Через несколько минут Ваня уже сбежал по лестнице ещё почти целиком спящего жилого корпуса, стараясь издавать как можно меньше шума, открыл тяжёлую входную дверь, вышел на улицу и огляделся по сторонам, с удовольствием вдыхая свежие ароматы раннего утра. Последние дни погода баловала, было тепло, а порой даже и жарко, будто лето вдруг раздумало уходить и сентябрь притворился июлем. Солнце уже взошло, небо было ясным, ночная прохлада отступала, обещая очередной тёплый день, и даже какая-то птица весело щебетала на аллее, ведущей через парк к озеру.

    Из материалов по истории их вуза, которые собирал в прошлом году для университетского сайта, Ваня знал, что ещё относительно недавно, лет каких-то десять-пятнадцать назад, на месте их кампуса была обычная подмосковная деревушка с маленькими домиками, садами-огородами и заборами из штакетника, а лес у озера, сейчас уже превратившийся в парк и порядком уменьшившийся, но всё ещё живописный, когда-то тянулся до самого Киевского шоссе. Однако с появлением на карте района под названием «Новая Москва» близкая к городу западная часть области начала активно застраиваться и в числе прочих новостроек обзавелась и обширным комплексом зданий не так давно основанного, но быстро ставшего престижным университета. Это был суперсовременный вуз, своего рода маленький город: учебные, лабораторные и тому подобные корпуса, общежития, библиотека, бассейн, спортзал, игровые площадки, столовая, несколько кафе и магазинов, концертный зал, кинотеатр и этот самый большой парк.

    Подавая документы, Ваня почти не верил в успех, считал, что у него слишком мало шансов. Даже несмотря на высокий балл ЕГЭ, победы на олимпиадах по истории и льготы для детей-сирот — ведь у него не было родителей. Ваня вырос в детском доме. Это был очень хороший детский дом, особенный, с экспериментальной программой под эгидой Министерства образования и условиями, максимально приближенными к семейным. Детей там было немного, а педагогов, напротив, достаточно, и обстановка вполне благоприятная. Ребят не обижали, более того, заботились о них, занимались ими, развивали по всяким новомодным методикам, даже, можно сказать, любили. Словом, по сравнению с обычными детскими домами это был почти рай… Но всё-таки не семья. И Ваня чувствовал это всю жизнь, хотя и понимал, что с детдомом ему необычайно повезло.

    Как и с поступлением в универ. Так вышло, что Ваня вообще был счастливчиком, и в этом сквозило даже нечто мистическое, — настолько ему фартило в важных ситуациях и на всевозможных испытаниях. Накануне каждого экзамена или олимпиады ему снилась мама. Не то чтобы она подсказывала, какие вопросы будут завтра, а наутро это совпадало, — нет, конечно. Но каждый раз, увидев её во сне, он просыпался с чувством какой-то особенной спокойной уверенности в своих силах, и это ощущение не покидало его весь день. Почти всегда всё шло как по маслу, вопросы и темы попадались как минимум хорошо знакомые, а нередко и именно те, которые ему самому были наиболее интересны. Так Ваня без особых трудностей для себя стал студентом заветного университета, по территории которого и спешил сейчас, торопливо шагая по направлению к приземисто-обширному зданию, где располагался бассейн.

    Несмотря на ранний час, бассейн уже не пустовал, — кроме Вани и Сеньки в универе находилось немало любителей поплавать спозаранку. Несколько шкафчиков в раздевалке оказались заняты, а вдоль бортика кто-то уже ухитрился щедро наплескать воды. Коснувшись её босыми ногами, Ваня тотчас мысленно вернулся в свой сон и так явственно вспомнил маму и незнакомку в старинном сарафане, что пришлось даже тряхнуть головой, отгоняя наваждение. Вернувшись в реальность, Ваня оглядел просторное помещение, ища взглядом друга среди торчащих над водой голов и пока ещё немногочисленных фигур в плавках и купальниках вокруг бассейна.

    Сенька обнаружился быстро. Стоя у лесенки, неловко переступая с ноги на ногу и смешно пытаясь втянуть круглый волосатый животик, друг что-то увлечённо и обстоятельно рассказывал плескавшейся в воде девушке. Та тем временем подплыла к бортику, взялась за него, подтянулась, ловко выскочила из воды, встала на ноги… И Ваня так и замер в изумлении.

    Это была она.

    Та самая девушка из его сегодняшнего сновидения.

    Ваня с трудом удержался, чтобы не начать, как в детстве, тереть глаза, глядя на неё. Он узнал её сразу, хотя с виду Сенькина собеседница имела мало общего с застрявшим в его сознании образом. Вместо вышитой русской рубашки и голубого сарафана — тёмно-синий с белыми вставками спортивный купальник, вместо венка из полевых цветов — гладкая силиконовая шапочка. Как раз в этот момент девушка сняла её, встряхнула головой, — и Ваня убедился, что никакой косы до пят тоже нет, обычные, разве что очень красивые и густые русые волосы до лопаток. Даже веснушки — и те отсутствовали. И всё же это была та самая девушка из его сна. В этом Ваня мог бы поклясться чем угодно.

    При виде Вани на лице Арсения отразились смешанные и противоречивые эмоции. С одной стороны, он был рад встрече, а с другой — досадовал, что появление друга помешает беседе с прекрасной незнакомкой. Ваня, хорошо знавший Сеню, мог как в книге читать все его невысказанные мысли и чувства. Он сразу догадался, что незнакомка Сеньке понравилась, и даже очень. Настолько, что тот, похоже, на некоторое даже время забыл о своей давней, но, увы, безответной страсти к однокурснице, смуглой красавице Бэлле Геворкян. Застенчивому и «душному», как она выражалась, Сеньке, спортсменка и фанатка эскстрима Бэлла однозначно предпочла молодого педагога физкультурной кафедры Рустама Алаева.

    Девушка из сна тем временем оглянулась в поисках своего полотенца. Сенька тотчас метнулся к стоявшим вдоль стены скамейкам, схватил кусок махровой жёлтой ткани и проворно подал ей.

    Скажите на милость! Увалень-увальнем, а туда же…

    — Благодарствуйте! — с улыбкой проговорила незнакомка.

    В устах любой другой это прозвучало бы манерно. Ну кто так сейчас говорит — «благодарствуйте»? Ясно же, что девушка просто выпендривается. Но у неё это вышло мило и как-то… естественно, что ли.

    — Привет! — Ваня, подходя, кивнул другу, но смотрел не на него, а только на его собеседницу. — Я вижу, ты тут без меня даром времени не теряешь…

    — Привет, — Сеня точно так же глядел не на приятеля, а на девушку, и обратился к ней: — Это мой друг Ван Хельсинг. А это Алёна. Она к нам из другого вуза перевелась. У неё отец тут преподаёт…

    — Ван Хельсинг?

    Судя по интонации и удивлённо вскинутым бровям цвета спелой пшеницы, это имя было девушке незнакомо. Похоже, «Дракулу» Алёна и не смотрела, и не читала, и в многочисленные видеоигры не играла. А голос у неё был удивительно нежный и мелодичный. Он звучал как лесной ручей или хрустальный колокольчик. Конечно, донельзя банальное сравнение… Но что поделаешь, если её голос действительно напомнил Ване журчание ручья и звон колокольчика?

    — Можно просто «Ваня», — торопливо произнёс он, почувствовав, что его собственный голос отчего-то срывается, во рту пересохло, а колени дрожат.

    — Я рада нашему знакомству, Ваня.

    — Э-э… И я… э-э-э…

    Приветливая улыбка сделала лицо Алёны ещё красивее, хотя только мгновение назад Ваня считал бы, что такое просто невозможно. Больше всего на свете он сейчас хотел бы ответить, что рад знакомству ничуть не меньше. И сказать это легко, непринуждённо, весело, может быть, даже пошутить, — обязательно как-нибудь очень оригинально и остроумно, чтобы Алёна засмеялась… Но, как назло, ничего в голову не приходило. Отчего-то вдруг стало невозможно не то что придумать хорошую шутку, но даже просто выговорить что-то хоть мало-мальски связное. Всегда обычно бойкий, уверенный в себе Ваня, привыкший не лезть за словом в карман и находить выход из любой ситуации, сейчас чувствовал себя так, будто у него выбили почву из-под ног. То есть полным идиотом. Который вместо того, чтобы поддержать разговор с приветливо улыбающейся ему девушкой, лишь тупо пялится на неё и не в состоянии выдавить из себя ни слова. Да что же это такое с ним, что за наваждение! Никогда ведь не было проблем с девчонками, привык чуть не с самого детства легко общаться с ними, пользовался немалым успехом… А сейчас только и может, что краснеть и мямлить, как малолетка.

    — Так, бишь, о чём это я рассказывал… — Сенька, похоже, очень хотел вернуть внимание Алёны себе. — Ах да, об экзамене по культурологии. В общем, у меня все конспекты остались. Могу поделиться. Если дашь мне свой номер телефона или адрес почты, я пришлю…

    Он явно ждал ответа, но Алёна ничего не сказала, только снова улыбнулась. И явно не Сеньке, а Ване. А потом вдруг засобиралась.

    — Ладно, ребята, пока. С удовольствием ещё пообщалась бы с вами, но мне пора бежать, — проговорила она, обуваясь в шлёпки. Ступни у неё были розовые и совсем маленькие. Размер тридцать четвёртый, не больше. Как у ребёнка. Или у Золушки.

    — Надеюсь, ещё увидимся… — с явным сожалением в голосе пробормотал Сенька.

    — Конечно, обязательно увидимся, — заверила Алёна. — Вы же будете сегодня на… На вечеринке?

    — На какой ещё вечеринке? — это снова спросил Сенька. Ваня и хотел бы задать тот же вопрос, но дар речи, похоже, покинул его окончательно и навсегда.

    — Меня пригласил парень с вашего… как это… потока. Гордей, кажется, его зовут. Вечеринка у него дома, — бесхитростно сообщила девушка, аккуратно, уголок к уголку, складывая влажное полотенце. — Он сказал, будет чуть не весь университет… То есть универ.

    — Гордо? Блин… А ты с ним хорошо знакома? — Ваня всё-таки сумел вспомнить, как люди говорят, — настолько поразили его слова Алёны. Она казалась воплощением того, что принято называть «хорошая девушка», такая… Он даже не сразу мог подобрать подходящее слово. Милая? Чистая? Невинная? Домашняя? Просто невозможно было поверить, что она общается с компанией Гордо. Этой «золотой молодёжью», детками богатых родителей, беспорядочно путающимися друг с другом и считающими льющийся рекой алкоголь и наркотики не злом, а просто развлечениями. То есть тем, из чего сплошь и состояло всё их существование.

    — Нет, мы только вчера познакомились. А что? — в широко распахнутых глазах Алёны отразилось изумление, а также полнейшее неведение и непонимание.

    — Видишь ли, Алён… — чувствовалось, что Сенька тоже не без труда подбирает слова. — У него компания… гм-м… специфическая. Знаешь… Бухло, дурь… В общем, вот это всё…

    — Дурь? — с той же интонацией и тем же выражением лица переспросила девушка.

    — Ну это… Травка, таблетки, грибы…

    — А что плохого в траве и грибах? Я тоже грибы люблю. Жареные, со сметаной.

    Ваня расхохотался над её шуткой. Чувство юмора у Алёны было, пожалуй, несколько своеобразное, но от этого девушка нравилась ему ничуть не меньше. И было очень досадно, что она почти сразу же попрощалась и убежала в женскую раздевалку. Вопрос с вечеринкой у Гордо так и остался открытым. Ваня даже не успел спросить, придёт ли Алёна завтра утром в бассейн. Может ведь и не прийти, — вчера же её не было… И, вполне возможно, дожидаться момента, когда они увидятся вновь, случайно столкнувшись в каком-нибудь из корпусов, в кафе, в библиотеке или на территории кампуса, придётся очень долго. А Ване уже страстно хотелось снова увидеть Алёнушку, как он сразу стал называть её про себя. Хотелось настолько, что он всё время, пока был в бассейне, думал, как её разыскать. Пожалуй, это будет не так просто, ведь он не знает ни факультета, ни курса, где учится Алёнушка, ни даже фамилии.

    Наплававшись, они с Сенькой отправились завтракать. В столовой бубнил телевизор, академического вида старичок со смешной фамилией Ворона беседовал с корреспондентом новостей о космосе и о звёздах, точнее об одной звезде.

    «Это сенсация! Просто загадка для науки! — восклицал он, и в голосе его слышались восторг и изумление. — Наверное, вам странно слышать такое от учёного, но я готов назвать это чудом. Эта невероятно яркая звезда, до сих пор не получившая названия, видна невооружённым взглядом, — но при этом никто в мире не может объяснить её происхождения…»

    Сенька, всегда живо интересовавшийся научными загадками, тут же уставился в экран и попытался втянуть Ваню в обсуждение астрономического феномена, но тот только отмахнулся. Ване было сейчас ну совсем не до новых звёзд. Он сделал соответствующий запрос на университетском сайте и просматривал страницы всех зарегистрированных там Алён и Елен. Увы, но поиски ни к чему не привели. Ни одна из студенток с таким именем не оказалась той самой девушкой из его сна.

    Обычно Ване нравилась история, и он слушал лекции с удовольствием, но сегодня отчего-то еле досидел до конца пары. Занятый своими мыслями, он вышел из аудитории — и почти тотчас же увидел Алёнушку. Она улыбалась и шла навстречу, явно направляясь к нему, а не куда-то ещё.

    Девушка подошла ближе, настолько близко, что Ваня почувствовал лёгкий аромат её духов. Он ещё никогда не встречал такого — от Алёны пахло яблоками. И не магазинными, а настоящими, садовыми, такими, какие растут на участках окрестных дач.

    Обалдевший от неожиданной радости, Ваня снова проглотил язык, но на его счастье Алёна заговорила сама.

    — Ты же понял, что я шутила, правда? — без всяких предисловий поинтересовалась она. — На самом деле я, конечно же, прекрасно знаю, и что такое наркотики, и кто такой Ван Хельсинг…

    В ответ всё ещё не пришедший в себя Ваня ляпнул то, чего говорить совсем не следовало:

    — А я уж подумал…

    — Что ты подумал? — тут же вскинулась Алёнушка с обидой и отчего-то даже тревогой в голосе. — Что у меня с головой не в порядке?

    — Нет, конечно, — заверил Ваня. — Я подумал…

    Запнулся, долго молчал и в итоге выдал худшее из возможного, то, что, с его точки зрения, прозвучало на удивление по-дурацки:

    — Я подумал, что ты необыкновенная…

    Источник - knizhnik.org .

    Комментарии:
    Информация!
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Наверх Вниз