• ,
    Лента новостей
    Опрос на портале
    Облако тегов
    crop circles (круги на полях) ufo «соотнесенные состояния» АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ Альтерверс Альтернативная медицина Англия и Ватикан Атомная энергия Борьба с ИГИЛ Брайс Де Витт ВОВ Венесуэла Военная авиация Вооружение России Восточный ГМО Газпром. Прибалтика. Геополитика Евразийство Ельцин Жизнь с точки зрения науки Законотворчество Информационные войны Историческая миссия России История История оружия Источники энергии Космология Крым Культура. Археология. МН -17 Малороссия Мегалиты Металлы и минералы Мировые финансы Мозг Народная медицина Наука Наука и религия Научные открытия Нибиру Новороссия Оппозиция Оружие России Османская империя Песни нашего века Подлинная история России Политология Природные катастрофы Пространство и Время Птах Раздел Европы Роль России в мире Романовы Российская экономика Россия Россия и Запад Россия. Космические разработки. СССР США Самолеты. Холодная война с СССР Сирия Сирия. Курды. Старообрядчество Тартария Творчество наших читателей Украина Украина - Россия Украина и ЕС Хью Эверетт Церковь и Власть Человек Экономика России Энергоблокада Крыма Юго-восток Украины Южный поток артефакты Санкт-Петербурга безопасность великаны. грядущая война информационная безопасность исламизм историософия история Санкт-Петербурга масоны мгновенное перемещение в пространстве международные отношенияufo многомирие нло нло (ufo) общественное сознание сказкиПтаха социальная фантастика фальсификация истории фантастическая литература физика философия футурология христианство юмор
    Архив новостей
    «    Ноябрь 2019    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    252627282930 
    Реклама. Яндекс
    Реклама. Яндекс
    Погода
    Патрик Ротфусс. Имя ветра (фрагмент книги)
    Патрик Ротфусс
    Имя ветра

    ПРОЛОГ
    ТРЕХЧАСТНАЯ ТИШИНА

    Наступила ночь. Трактир «Путеводный камень» погрузился в тишину, и складывалась эта тишина из трех частей.
    Самой заметной частью было пустое, гулкое до эха молчание, порожденное несколькими причинами. Будь сегодня ветер, он пошелестел бы в кронах деревьев, покачал на крюках скрипучую трактирную вывеску и унес бы тишину по дороге, словно палые осенние листья. Соберись в трактире толпа, да пусть хоть несколько человек, они заполнили бы молчание разговорами, смехом, звоном кружек и гомоном, привычными для питейного заведения в темный вечерний час. Играй здесь музыка… Нет, вот уж музыки точно не было. Так что в воздухе висела тишина.
    В трактире у края стойки сидели, сгорбившись, двое мужчин. Они пили тихо и целеустремленно, избегая серьезных разговоров и обсуждения тревожных новостей. Этим они добавляли немного угрюмого молчания к общей тишине. Получался своего рода сплав, контрапункт.
    Третью тишину ощутить было не так легко. Пожалуй, пришлось бы прождать около часа, чтобы почувствовать ее в деревянном полу под ногами и грубых бочонках позади стойки бара. Тишина таилась в черноте каменного очага, еще хранящего тепло угасшего огня. Она пряталась в медленном движении — взад-вперед — белой льняной салфетки в руках человека, натиравшего красное дерево стойки, и без того сияющее в свете лампы.
    У человека за стойкой были рыжие волосы — совершенно рыжие, словно пламя. Его темные глаза смотрели куда-то вдаль, а в движениях сквозила та уверенная легкость, которая приходит лишь со многими знаниями.
    Трактир «Путеводный камень» принадлежал ему, и третья тишина тоже. Вполне закономерно, тишина эта была самой большой из трех: она окутывала две первые, заключала их в себе — бездонная и безбрежная, словно конец осени, и тяжелая, как обкатанный рекой валун. То была терпеливая покорность срезанного цветка — молчание человека, ожидающего смерти.

    ГЛАВА ПЕРВАЯ
    НЕ МЕСТО ДЛЯ ДЕМОНОВ?
    Вечером поверженья в трактире «Путеводный камень» собралась обычная толпа. Всего-то пятеро — но больше трактиру давненько видеть не доводилось. Такие уж времена.
    Старый Коб был, как всегда, кладезем волшебных историй и добрых советов. Остальные собравшиеся за стойкой пили и слушали. За дверью в задней комнате стоял молодой трактирщик и улыбался, прислушиваясь к давно знакомой истории.
    — Пробудившись ото сна, Таборлин Великий обнаружил, что заточен в высокой башне. У него отняли меч, да и всего инструмента лишили: и ключ, и монетка, и свеча — все исчезло. Но хуже-то всего было даже не это… — Коб сделал эффектную паузу. — Лампы-то на стенах горели синим пламенем!
    Грейм, Джейк и Шеп привычно кивнули: три друга выросли вместе, с равным удовольствием слушая истории Коба и пропуская мимо ушей его советы.
    Коб перенес все внимание на новую, более благодарную часть маленькой аудитории — ученика кузнеца:
    — Слыхал, мальчик, что это значит?
    Все в городке называли ученика кузнеца «мальчик», хотя он уже вымахал на ладонь выше любого из жителей. Но такова традиция всех небольших городков: парень остается мальчиком, пока не пробьется борода или пока он не расквасит кому-нибудь нос.
    Мальчик кивнул:
    — Чандрианы.
    — Верно, — одобрительно произнес Коб. — Всякий знает, синий огонь — один из их знаков. Теперь ему…
    — Но как они его нашли? — перебил мальчик. — И почему не убили, раз уж могли?
    — Тихо, ты, все ответы в конце, — сказал Джейк. — Просто слушай.
    — Да ладно тебе, Джейк, — вмешался Грейм. — Мальчик просто спросил. Пей давай.
    — Я уж выпил, — буркнул Джейк. — И еще хочу, да трактирщик застрял где-то — небось у себя на кухне крыс к ужину обдирает. — Он гулко стукнул кружкой по красному дереву стойки и гаркнул: — Эй! Мы тут от жажды помираем!
    Из задней комнаты тут же появился трактирщик с пятью мисками тушеного мяса и двумя теплыми караваями. Ловко уместив все это на стойке, он принес Джейку, Шепу и Старому Кобу еще пива.
    Историю пришлось на время отложить: все принялись за ужин. Старый Коб заглотил мясо с хищной быстротой вечного холостяка. Остальные еще только на миски дули, а он уже прикончил свою долю каравая и вернулся к рассказу.
    — Теперь Таборлину надо было сбежать оттуда, но, оглядевшись, он увидел, что в камере нет дверей. И окон гоже нет. Вокруг только гладкий твердый камень.
    Но Таборлин Великий знал имена всех вещей, и потому все вещи его слушались. Он сказал стене: «Откройся!» — и стена открылась. Порвалась, словно бумага. Через дыру Таборлин увидел небо и вдохнул сладкий весенний воздух. Он ступил на край, посмотрел вниз и, не мешкая ни секунды, шагнул наружу…
    Глаза мальчика расширились от ужаса и удивления:
    — Не может быть!
    Коб торжественно кивнул:
    — Таборлин упал, но не разбился. Ведь он знал имя ветра, и ветер его слушался. Ветер подхватил его, обнял и опустил на землю легко, словно пушинку, а потом поставил на ноги, да так нежно, как и мать родная не поцелует. Оказавшись на земле, Таборлин ощупал бок, куда его ранили кинжалом, и увидел, что уж и царапины не осталось. Может, просто повезло ему… — Коб выразительно похлопал себя по носу, — а может, все дело в амулете, который он носил под рубашкой.
    — А что за амулет-то? — восторженно пробубнил мальчик сквозь набитый рот.
    Старый Коб откинулся на спинку стула, радуясь возможности расширить историю.
    — За пару дней до того Таборлин встретил на дороге лудильщика. И хотя у него самого еды почти не было, Таборлин поделился со стариком ужином.
    — Очень разумно, — шепнул мальчику Грейм. — Всякий знает, «лудильщик платит вдвое за добро».
    — Да нет, — вмешался Джейк. — Правильно: «совет лудильщика добро вдвойне покроет».
    И тут впервые за весь вечер заговорил трактирщик.
    — На самом деле вы пропустили больше половины, — бросил он из-за стойки:

    Долг лудильщик платит споро:
    На торгу — по уговору,
    Помощь вдвое перекроет,
    А обиду — так и втрое.


    Компания словно впервые заметила трактирщика. Они приходили в трактир «Путеводный камень» каждый вечер поверженья, но Коут до сих пор никогда не вмешивался в их разговоры. Да и с какой стати? Он и в городе-то живет всего год или около — как есть чужак. Ученик кузнеца с одиннадцати лет здесь, а про него до сих пор говорят «тот мальчик из Рэнниша», как будто Рэнниш — какая-то далекая страна, а не городишко в пятидесяти километрах отсюда.
    — Ну, я так слышал… — смущенно пробормотал Коут, чтобы заполнить наступившую тишину.
    Старый Коб снисходительно кивнул, прокашлялся и вернулся к истории:
    — Амулет этот стоил целого ведра золотых роялов, но в благодарность за Таборлинову доброту лудильщик продал его всего лишь за железный пенни, медный пенни и серебряный пенни. Амулет был черный, как зимняя ночь, и холодный, как лед, но пока Таборлин носил его на шее, ему не могли повредить никакие злобные твари: ну, демоны там и все такое прочее.
    — Дорого бы я дал за такой амулет, — мрачно заметил Шеп.
    В этот вечер он больше пил, чем говорил. Всякий знал, что на ферме Шепа в прошлое возжиганье случилось что-то ужасное, но настоящие друзья понимают, когда стоит выпытывать подробности, а когда лучше помолчать. До ночи еще далеко, да и выпито маловато — язык потом сам развяжется.
    — Ясное дело, — рассудительно протянул Старый Коб и сделал большой глоток.
    — А я и не знал, что чандрианы — демоны, — сказал мальчик. — Я слышал…
    — Не демоны они, — твердо возразил Джейк. — Это те первые шесть человек, которые отказались выбрать путь Тейлу, и он проклял их, чтобы они вечно скитались…
    — Кто здесь рассказчик, Джейкоб Вокер? — резко осведомился Коб. — Коли ты, так давай говори, а я послушаю.
    Джейк и Коб мрачно уставились друг на друга. Потом Джейк отвел взгляд, пробормотав что-то, отдаленно напоминающее извинения.
    Коб снова повернулся к мальчику.
    — Это великая тайна чандриан, — пояснил он. — Откудова они взялись? Куда уходят, когда заканчивают свои кровавые дела? Может, они люди, которые продали свои души? Или демоны? Духи? Никто не знает. — Коб смерил Джейка уничижительным взглядом. — Хотя всякий дурак говорит, что знает…
    История потонула в перебранке о дураках, чандрианах и знаках, выдающих их присутствие внимательному взгляду, а заодно о том, защищал ли амулет Таборлина от бандитов, бешеных собак и падений с лошади. Обстановка накалялась, как вдруг распахнулась входная дверь.
    — Вовремя ты, Картер! — воскликнул Джейк. — Объясни этому проклятому тупице, чем демон отличается от собаки. Всякий зна… — Джейк прервал тираду на полуслове и бросился к двери: — Тело Господне! Картер, что стряслось?
    Картер сделал несколько шагов вперед. Его бледное лицо было залито кровью, к груди он прижимал неуклюжий сверток — словно старой попоной обмотали охапку лучин.
    Все повскакивали с табуретов и бросились к Картеру.
    — Со мной все хорошо, — проговорил тот, медленно входя в общий зал. Уголки его глаз подрагивали, словно у перепуганной лошади. — Хорошо все, хорошо.
    Возчик уронил сверток на ближайший стол — он брякнул о дерево, словно набитый камнями. Одежду Картера рассекали длинные прямые разрезы; серая рубаха висела лоскутами — там, где не прилипла к телу, пропитанная темно-красным.
    Грейм попытался усадить его на стул:
    — Матерь божья! Да ты сядь, Картер, успокойся. Что случилось-то? Садись!
    Картер упрямо потряс головой:
    — Да говорю ж вам, все со мной хорошо. Мне не сильно досталось.
    — Сколько их было? — спросил Грейм.
    — Один, — ответил Картер. — Да вы не думайте…
    — Раздери тебя демоны, Картер! — взорвался Старый Коб — он захлебывался злостью, позволительной только друзьям и родным, — Сколько я тебе талдычу? Нельзя щас одному ездить. Даже в Бейдн. Опасно это!
    Джейк успокаивающе положил ладонь старику на плечо.
    — Да сядь ты уж. — Грейм продолжал толкать Картера к стулу. — Снимай рубашку, раны промоем.
    Картер снова потряс головой:
    — Да все в порядке. Слегка порезали, но крови больше от Нелли. Он прыгнул прямо на нее. Убил, в трех километрах от города, за Старокаменным мостом.
    Такие новости заставили всех на минуту замолчать. Ученик кузнеца сочувственно положил руку на плечо Картера:
    — Проклятье. Она же добрая была, как ягненок. Не кусалась и не брыкалась, когда ты приводил ее подковать. Лучшая лошадь в городе. Проклятье. Ну что ж… — Он запнулся и беспомощно огляделся. — Что ж теперь скажешь.
    Наступило неловкое молчание. Джейк и Коб переглядывались, остальные же, казалось, потеряли дар речи, не зная, чем утешить друга.
    В тишине в круг протолкался трактирщик, ловко обогнул Шепа и принялся выставлять на стол то, что принес: миску с горячей водой, ножницы, немного чистого льняного полотна, какие-то стеклянные бутылочки, иглу и моток ниток из кишок.
    Коб наконец вырвался от Джейка.
    — Говорил я тебе! — повторил он, грозя пальцем. — Эти люди убьют за пару пенни, не то что за лошадь с телегой. Что теперь делать-то будешь? Сам телегу таскать? — Джейк снова попытался утихомирить его, но старик совсем разбушевался: — Я всего-навсего говорю правду в глаза. А уж что с Нелли вышло, так просто позор. Пусть он хоть теперь послушает, а то, глядишь, и вовсе без головы останется. Во второй раз так просто не отделаешься.
    Губы Картера сжались в тонкую линию. Он бросился к столу и рванул край окровавленной попоны. То, что лежало внутри, видимо, зацепилось за ткань и только перевернулось. Картер дернул сильнее, раздался стук, будто на стол уронили мешок плоских речных камней.
    Из попоны выпал паук — огромный, как тележное колесо, и черный, словно уголь.
    Ученик кузнеца отскочил назад, опрокинув стол и едва удержавшись на ногах. Лицо Коба словно обвисло. Грейм, Шеп и Джейк вскрикнули и испуганно отпрянули, закрыв лица руками. Картер тоже сделал судорожный шаг назад. Тишина расползлась по комнате, как холодный пот по спине.
    — Не может быть, чтобы они зашли так далеко на запад, — нахмурившись, пробормотал трактирщик.
    Если бы не молчание, его вряд ли бы кто-нибудь расслышал. Но теперь все взгляды оторвались от чудища на столе и обратились к рыжеволосому трактирщику.
    Первым подал голос Джейк:
    — Ты знаешь, что это такое?
    — Скрель, — рассеянно ответил трактирщик, не глядя на фермера. — Я-то думал, горы…
    — Скрель? — взвился Джейк. — Почернелое Господне тело, Коут! Видал ты таких раньше?
    — А? — Трактирщик словно вспомнил, где находится, и внимательно посмотрел на Джейка. — Да нет, что ты. Конечно же, нет. — Заметив, что стоит ближе всех к твари на столе, Коут сделал тщательно выверенный шаг назад. — Так, слышал кой-чего. Помните того торговца? Ну, который приезжал два оборота назад?
    Все кивнули.
    — Этот гад пытался всучить мне двести грамм соли за десять пенсов! — пожаловался Коб — в сотый, наверное, раз.
    — Надо было мне купить тогда, — пробормотал Джейк, и Грейм согласно кивнул.
    — Да за кого он меня принял? — Коб, казалось, успокаивался, повторяя привычные слова, — Два пенни, в крайнем случае. Но десять — это же сущий грабеж!
    — Больше-то не приезжает никто, — мрачно заметил Шеп.
    Все взгляды снова обратились к твари на столе.
    — Так вот, он тогда сказал, что слышал про них — где-то аж возле Мелькомба, — затараторил Коут, внимательно оглядывая посетителей, уставившихся на паука, — Я-то подумал, он просто пытается вздуть цену…
    — Что он еще говорил? — спросил Картер.
    Трактирщик на мгновение задумался, потом пожал плечами:
    — Всего он так и не рассказал. Да и в городе пробыл каких-то пару часов.
    — Боюсь я пауков, — жалобно сказал ученик кузнеца с другой стороны стола — ближе чем на пять метров к остальным он подойти не решался. — Закройте его обратно.
    — Не паук это, — возразил Джейк. — У него и глаз-то нет.
    — И рта, — заметил Картер. — Как же оно ест?
    — Что ест? — мрачно уточнил Шеп.
    Трактирщик с любопытством разглядывал тварь на столе, потом наклонился к ней и протянул руку. Все отодвинулись — просто на всякий случай.
    — Осторожно, — сказал Картер. — У него ноги острые, как ножи.
    — Скорей уж, как бритвы, — заметил трактирщик и коснулся черного плоского тела. — Твердое, будто глиняное.
    — Не трогайте его, — взмолился ученик кузнеца.
    Коут осторожно, обеими руками взял тварь за длинную ногу и попытался ее, будто палку, сломать.
    — Вовсе не глина, — подытожил он и, положив ногу на угол стола, навалился на нее всем телом. Резкий хруст — нога сломалась. — Похоже на камень. Как же ты ухитрился его поломать? — с любопытством спросил трактирщик Картера, указывая на тонкие трещины, протянувшиеся вдоль гладкого черного тела.
    — Нелли на него упала, — ответил тот. — Оно с дерева прыгнуло и давай по ней ползать да ногами своими резать. Да так быстро, я и не понял, что такое творится-то. — Картер наконец упал в кресло под натиском Грейма — Нелли запуталась в сбруе, на него упала, ну и сломала ему пару ног. Тогда оно поползло ко мне, по мне стало бегать. — Картер обхватил себя руками и содрогнулся. — Я его кое-как скинул, ногой со всей силы долбанул, а оно снова прыг на меня… — Он умолк, его лицо посерело.
    Трактирщик кивнул, словно рассказ Картера подтвердил какие-то его мысли, и продолжил разглядывать непонятную тварь.
    — Крови нет. И органов никаких, — ткнул он пальцем в чудище. — Оно внутри просто серое. Как гриб.
    — Тейлу великий! Оставьте же его в покое! — взмолился ученик кузнеца. — Пауки иногда дергаются, даже мертвые!
    — Да вы только послушайте себя! — крикнул Коб. — Пауки не бывают здоровенные, будто свиньи. Вы все знаете, что это такое. — Он обвел взглядом лица и веско произнес: — Это демон.
    — Да ну, — возразил Джейк скорее по привычке. — Непохоже… — Он сделал неопределенный жест рукой. — Да быть того не может…
    Все уставились на неподвижную тварь на столе, думая об одном и том же. Конечно, на свете существуют демоны. Но они же вроде ангелов Тейлу, вроде героев и королей: они не отсюда — их место в сказках и легендах. Таборлин Великий уничтожал демонов огнем и молнией, Тейлу ломал их голыми руками и сбрасывал в бездну — вечно скулить и жаловаться. Но чтобы парень, которого ты знаешь с детства, затоптал демона на Бейдн-Брютской дороге? Просто смешно!
    Коут запустил руку в свою рыжую шевелюру и решительно проговорил:
    — Есть только один способ узнать правду. — Он пошарил в кармане и вытащил пухлый кошель. — Огонь или железо.
    — И имя Господа, — припомнил Грейм. — Демоны боятся трех вещей: холодного железа, чистого пламени и священного имени Господа.
    — Разумеется, — быстро согласился трактирщик и как-то по-особенному сжал губы. Из кошеля он высыпал на стол кучку монет: тяжелых серебряных талантов и тонких серебряных битов, медных йот, ломаных полпенни и железных драбов. — У кого-нибудь есть шим?
    — Да ты прямо драбом, — посоветовал Джейк. — Там хорошее железо.
    — Тут чистое железо нужно, — возразил трактирщик. — В драбе слишком много угля, это почти сталь.
    — Он прав, — поддержал Коута ученик кузнеца. — Только не угля. У вас тут сталь делают на коксе. Кокс и известняк.
    Трактирщик уважительно кивнул:
    — Ну, тебе лучше знать, молодой мастер. Это ведь твое ремесло. — Его длинные пальцы откопали наконец в кучке монет шим. — Вот что надо.
    — А что он сделает? — спросил Джейк.
    — Железо убивает демонов, — неуверенно протянул Коб. — Но этот уже дохлый… С ним железо ничего не сделает.
    — Сейчас и проверим. — Трактирщик быстро и испытующе обвел взглядом лица посетителей, успев посмотреть в глаза каждому, а затем решительно повернулся к столу. Все чуть-чуть отодвинулись.
    Коут прижал железный шим к черной спине существа, и раздался короткий громкий треск, какой издает порой в жарком камине сосновое полено. Все вздрогнули, но, увидев, что черная тварь осталась неподвижной, переглянулись и неуверенно заулыбались, словно мальчишки, перепуганные байкой о привидении. Но улыбки тут же исчезли: комната наполнилась едким сладковатым запахом гниющих цветов и паленого волоса.
    Шим резко звякнул о поверхность стола.
    — Ну, полагаю, все понятно, — сказал трактирщик, вытирая руки о фартук. — Что теперь будем делать?

    Несколько часов спустя трактирщик стоял в дверях «Путеводного камня» и смотрел в темноту, давая отдых усталым глазам. Квадраты света из трактирных окон желтели на дороге и дверях кузницы напротив. Не очень-то оживленная дорога, да и не такая уж большая. Порою кажется, она вообще никуда не ведет, не то что другие, приличные дороги. Трактирщик набрал полную грудь осеннего воздуха и беспокойно огляделся, словно ожидая чего-то.
    Рыжий трактирщик называл себя Коутом: он тщательно подобрал имя, перед тем как поселиться здесь. Новое имя понадобилось ему по многим вполне понятным причинам, а также по нескольким весьма странным — одной из которых было то, что имена для этого человека значили очень много.
    Трактирщик поднял взгляд к звездам, мерцающим на черном бархате безлунной ночи. Он знал их все до единой: все их истории и имена. Знал давно и привычно, как собственные руки.
    Коут посмотрел под ноги, вздохнул, сам того не заметив, и вошел в дом. Он запер дверь и закрыл широкие окна ставнями, словно отделяя и отдаляя себя от звезд и их бесчисленных имен.
    Потом он методично подмел пол, не пропустив ни одного угла, вымыл столы и стойку, терпеливо и тщательно. После часовой работы вода в его ведре оставалась почти чистой — и благородная дама не побрезговала бы умыться.
    Наконец Коут втащил за стойку табурет, влез на него и начал протирать бесчисленные бутылки и бутылочки, уютно гнездившиеся между двумя огромными бочками. Эта работа шла куда медленнее, и скоро стало понятно, что вытирание пыли — только повод подержать бутылки в руках и погладить. Трактирщик даже замурлыкал какую-то песенку — сам того не замечая, иначе тут же перестал бы.
    Привычные движения — поворот бутыли в ловких длинных пальцах — словно стерли несколько усталых складок с лица трактирщика, омолодили его. Теперь этому человеку никто не дал бы и тридцати. Да какое тридцать! Он вообще стал выглядеть слишком молодо для трактирщика — и слишком молодо для обладателя таких глубоких печальных морщин.
    Коут поднялся по лестнице и открыл дверь. Его комната была обставлена просто и по-монашески строго: черный каменный камин в центре, пара кресел и небольшой стол. У стены узкая кровать, в ее изножье большой сундук темного дерева. И всё — ни украшений на стенах, ни коврика на полу.
    В коридоре послышались шаги, и в комнату вошел юноша с миской тушеного мяса, от которого исходил пар и запах острого перца. Юноша был само очарование: темноволосый, с бойкой улыбкой и хитрыми глазами.
    — Давненько ты не засиживался допоздна, — сказал он, ставя миску на стол. — Сегодня были хорошие истории, Реши?
    Трактирщик чуть улыбнулся этому имени — почти прозвищу, еще одному из многих его имен — и уселся в низкое кресло перед огнем:
    — Что ты узнал сегодня, Баст?
    — Сегодня, учитель, я узнал, почему у великих любовников зрение лучше, чем у великих ученых.
    — И почему же, Баст? — спросил Коут с едва заметной смешинкой в голосе.
    Баст закрыл дверь и, развернув второе кресло к огню, сел напротив учителя. Двигался юноша с удивительным изяществом и грацией, будто пританцовывая.
    — Понимаешь, Реши, все мудрые книги лежат в темных комнатах. А прелестные девы гуляют под ярким солнцем, и поэтому их изучение гораздо меньше вредит глазам.
    Коут кивнул:
    — Поэтому умнейшие из студентов выносят книги на улицу, где могут совершенствоваться, не боясь за свое драгоценное зрение.
    — Конечно, Реши, я тоже так подумал. Я же один из умнейших.
    — Разумеется.
    — Но когда я нашел уютное местечко на солнышке и собрался углубиться в чтение, появилась прекрасная дева и помешала моим занятиям.
    Коут вздохнул:
    — Я прав, предполагая, что за сегодня ты не прочитал ни строчки из «Целум Тинтур»?
    Басту удалось изобразить на лице что-то вроде смущения.
    Глядя в огонь, Коут попытался сохранить суровую гримасу учителя, но мало преуспел в этом и расхохотался:
    — Ох, Баст, надеюсь, она была прелестна, как теплый ветерок под сенью дерев. Я плохой учитель, раз так говорю, но я рад. Сейчас я не готов к длинному уроку. — Оба помолчали. — На Картера сегодня вечером напал скрелинг.
    Улыбка сползла с лица Баста, словно треснувшая маска.
    — Скрель? — Бледный от потрясения, он приподнялся в кресле, будто собрался бежать, потом, смутившись, заставил себя опуститься обратно. — Откуда ты знаешь? Кто нашел тело?
    — Он все еще жив, Баст. И принес труп — скрелинг был один.
    — Скрелинг не бывает один, сам знаешь, — мрачно возразил Баст.
    — Знаю, — сказал Коут. — Но факт остается фактом — там был только один.
    — И Картер убил его? Может, это был не скрелинг? А…
    Коут осадил ученика тяжелым взглядом:
    — Баст, это был один из скреля. Я сам его видел. Картеру просто повезло. Но он сильно пострадал: сорок восемь швов, я почти все нитки на него извел. — Коут взял со стола миску. — Если кто-нибудь спросит, говори, что мой дедушка служил охранником в караване и научил меня промывать и зашивать раны. Сегодня они были слишком потрясены, чтобы задавать вопросы, но завтра могут и поинтересоваться. А мне это ни к чему. — Он подул на миску так, что пар окутал его лицо.
    — Что ты сделал с трупом?
    — Я, — подчеркнул Коут, — с ним ничего не делал. Я просто трактирщик и понятия не имею, что следует делать с такими вещами.
    — Реши, но ты же не мог позволить, чтобы они разбирались с этим сами!
    Коут вздохнул:
    — Они отнесли труп к священнику. Сделал он все правильно — хотя совершенно не представлял, с чем имеет дело.
    Баст открыл рот, но Коут не дал ему вставить ни слова:
    — Да, я удостоверился, что яма достаточно глубокая. Да, я проверил, чтобы в костре было рябиновое полено. Да, труп горел долго и жарко и сгорел дотла, прежде чем его закопали. И да, я проследил: никто не отломил себе кусочек и не отсыпал пепла на память. — Брови трактирщика сурово сошлись к переносице. — Я не идиот, знаешь ли.
    Баст явно успокоился и откинулся в кресле:
    — Знаю, знаю, Реши. Просто без подсказки половина из этих фермеров не догадается даже помочиться по ветру. — Он помолчал секунду и сказал: — Все равно я не могу представить, почему скрелинг был только один.
    — Может быть, все остальные погибли при переходе через горы, — предположил Коут. — Все, кроме этого.
    — Возможно, — неохотно признал Баст.
    — А может, дело в той буре, что случилась пару дней назад. Настоящий фургоновал, как мы когда-то говорили в труппе. Ужасный ветер и дождь — может быть, один отбился от скреля…
    — Первый вариант нравится мне больше, Реши, — встревожился Баст. — Тройной-четверной скрель пройдет через этот городок, как… как…
    — Горячий нож сквозь масло?
    — Как много горячих ножей сквозь пару десятков фермеров, — сухо ответил Баст. — Эти люди совсем не умеют защищаться. Могу поспорить, что во всем городишке не найдется и шести мечей. Да и что мечи против скреля?
    Наступило задумчивое молчание, потом Баст снова заерзал:
    — Другие новости есть?
    Коут покачал головой:
    — До новостей они сегодня не добрались. Они еще только истории рассказывали, когда ввалился Картер и все перевернулось вверх дном. Но, думаю, из-за такого события они завтра придут снова — мне будет чем заняться.
    Коут рассеянно помешал ложкой в миске.
    — Пожалуй, надо было купить скреля у Картера, — сказал он задумчиво. — А он бы на эти деньги купил новую лошадь. Люди приходили бы отовсюду взглянуть на чудище — и дела пошли бы в гору…
    Баст, словно онемев, перепуганно воззрился на учителя.
    Коут успокаивающе махнул ложкой и криво улыбнулся:
    — Да шучу я, Баст. Хотя могло и хорошо получиться.
    — Нет, Реши, хорошо получиться не могло! — горячо возразил Баст и передразнил: — «Люди приходили бы отовсюду взглянуть на чудище…» Ну ты скажешь!
    — Но дела пошли бы в гору, — мечтательно повторил Коут. — И побольше бы дел. — Он снова потыкал ложкой в мясо. — Хоть каких.
    Он умолк и уставился в миску отсутствующим взглядом. Потом мрачно сказал:
    — Я ужасный учитель, Баст. Ты, должно быть, помираешь здесь с тоски.
    Баст пожал плечами.
    — Ну, в городе есть пара-тройка скучающих молодух, да и девицы имеются, — заметил он с мальчишеской ухмылкой. — У меня свои развлечения.
    — Вот и славно, Баст.
    Снова воцарилось молчание. Коут занялся едой: зачерпнул мяса, положил в рот, прожевал, проглотил.
    — Знаешь, они решили, что это был демон.
    Баст опять пожал плечами:
    — Мог ведь быть и демон, Реши. Пусть лучше так думают.
    — Да. В общем, я-то их убедил. Но ты понимаешь, что это значит? Кузнец хорошо заработает в ближайшую пару дней.
    Их взгляды встретились. Баст старательно изобразил на лице полное равнодушие:
    — Вот как?
    Коут кивнул:
    — Я не буду винить тебя, Баст, если ты захочешь уйти. В конце концов, ты сможешь найти место и получше.
    Баста словно громом поразило:
    — Ноя не могу уйти, Реши! — Он беззвучно открывал и закрывал рот, словно потерял дар речи. — Кто же станет меня учить?
    — И в самом деле, кто? — Усмешка на мгновение высветила его истинный возраст.
    Под глубокими морщинами и безмятежной маской туповатого трактирщика прятался совсем молодой человек — ничуть не старше своего темноволосого товарища. Он указал ложкой на дверь:
    — Тогда иди читай. Или не давай спать какой-нибудь фермерской дочке. Наверняка у тебя найдутся занятия поинтереснее, чем смотреть, как я ужинаю.
    — На самом деле…
    — Изыди, демон! — провозгласил Коут с набитым ртом и повторил то же самое на темийском, пестрящем непредсказуемыми ударениями: — Техус антауза еха!
    Баст прыснул от неожиданности и продемонстрировал непристойный жест.
    Коут прожевал и попробовал другой язык:
    — Арои те денна-лейан!
    — Да прекрати, уже не смешно! — взмолился Баст.
    — Заклинаю землей и камнем, изыди! — Коут опустил пальцы в свою чашку и небрежно побрызгал на Баста. — Чары, рассейтесь!
    — Сидром заклинаешь? — обиженно хихикнул Баст, смахивая с рубашки каплю. — Не осталось бы пятен…
    Коут положил в рот очередную ложку мяса:
    — Иди промой. Если ничто не поможет, то рекомендую все же приучиться к тайнам бесчисленных формул растворителей, которые хранит «Целум Тинтур». Главе где-то в тринадцатой.
    — Ладно. — Баст встал и все с той же странной грацией прошествовал к выходу. — Позови, если понадоблюсь. — Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
    Трактирщик ел медленно, подбирая соус куском хлеба и то и дело поглядывая в окно, хотя свет лампы в комнате и темнота снаружи превращали стекло в зеркало.
    Потом его взгляд возвращался к обстановке комнаты, перебегая с одного предмета на другой: камин в центре, сложенный из того же черного камня, что и очаг внизу, — маленькая инженерная находка, которой трактирщик весьма гордился. Кровать: узкая, почти походная койка, да и матрас на ней — одно название. Но наметанный глаз мог заметить еще кое-что, от чего взгляд отвлекался как бы сам собой. Так избегают встретиться глазами с прежней пассией на званом обеде или с давним врагом в битком набитой вечерней пивной.
    Коут попытался поуютнее устроиться в кресле, поерзал, вздохнув, повернулся, и взгляд его нечаянно упал на сундук в изножье кровати.
    Сундук был сделан из роу — редкого тяжелого дерева, угольно-черного и гладкого, словно стекло. Это дерево высоко ценили парфюмеры и алхимики — кусочек размером с ноготь большого пальца продавался на вес золота. Целый сундук из роу превосходил всякие представления о сумасбродстве и расточительности.
    Сундук запирался на три замка: железный, медный и невидимый. В ночи дерево издавало едва уловимый цитрусовый запах с оттенком раскаленного железа.
    Коут не сразу отвел взгляд, он не стал притворяться, будто сундука здесь нет и никогда не было. В один краткий миг на лице трактирщика проступили все морщины, стертые простыми вечерними радостями. Уютное спокойствие бутылей и книг мгновенно исчезло, оставив в глазах только боль и пустоту. Лицо на миг исказила гримаса острой тоски, смешанной с сожалением.
    Но все тут же исчезло под маской усталого трактирщика, называющего себя Коутом. Человек снова незаметно для себя вздохнул и поднялся с кресла.
    Он не сразу собрался с духом, чтобы пройти мимо сундука к кровати. И не сразу смог заснуть.

    Как и предполагал Коут, компания следующим вечером вернулась в «Путеводный камень», чтобы поужинать и выпить. Вялые попытки рассказать историю быстро заглохли: ни у кого не было настроения.
    Так что еще засветло разговор свернул на более важные вещи — слухи, доходившие до городка, по большей части малоутешительные. Кающийся король никак не мог расправиться с мятежниками в Резавеке. Это немного беспокоило, но лишь немного. Резавек был далеко, и даже Коб, повидавший больше всех остальных, затруднился бы отыскать его на карте.
    Войну здесь обсуждали на своем языке, понятном и близком каждому. Коб предсказывал третий налог после уборки урожая. Никто с ним не спорил, хотя на памяти людской не было случая, чтобы обдирали три раза за один год.
    Джейк полагал, что урожай будет достаточно хорош, чтобы третий налог не заставил голодать большинство семей. Кроме разве что Бентли, у которых и так трудные времена. И Оррисонов: у них продолжают исчезать овцы. И Чокнутого Мартина, конечно, — он в этом году все засеял ячменем, когда фермеры с мозгами посадили бобы. В войне есть и хорошие стороны — солдатам надо есть, едят они бобы, так что цены будут высоки.
    Выпив еще по паре кружек, компания обратилась к более близким и насущным проблемам. На дорогах полно дезертиров и других подозрительных типов; даже короткие поездки небезопасны. Сами дороги в ужасном состоянии, но тут уж ничего не поделаешь: зима всегда холодна, а дороги — плохи. Жаловаться, конечно, можно, но лучше помалкивать да жить себе потихоньку.
    Но теперь все изменилось. За последние два месяца дороги так испортились, что люди перестали даже ворчать. Последний караван состоял из двух фургонов и четырех охранников. Торговец просил десять пенни за двести граммов соли и пятнадцать — за голову сахара. У него не было ни перца, ни корицы, ни шоколада, только один маленький мешочек кофе, за который он хотел два серебряных таланта. Поначалу все смеялись над такими ценами, но, когда торговец стал настаивать, обругали его и выставили вон.
    Это было два оборота назад: двадцать два дня. С тех нор не проехало ни одного дельного торговца, хотя сезон был в разгаре. Так что, несмотря на третий налог, маячивший вечной угрозой, люди стали заглядывать в кошельки и жалеть, что не купили чего-нибудь про запас — просто на случай, если снег выпадет рано.
    Никто из компании и словом не обмолвился о вчерашней ночи и о твари, которую они сожгли и закопали. Город, ясное дело, полнился слухами и сплетнями; звучало и слово «демон», но его произносили с едва скрываемой улыбкой. Раны Картера, конечно, подтверждали, что истории и легенды хотя бы наполовину правдивы — но ведь не больше чем наполовину…
    Тварь видели только шестеро друзей, они же ее и сожгли. При этом один из компании был ранен, а остальные пьяны. Священник, говорят, тоже видел дохлую тварь, но ему не привыкать. Работа у него такая: видеть демонов.
    Трактирщик тоже видел чудище, но он-то нездешний. И не может знать того, что знает каждый ребенок в городке: рассказывать истории у камелька можно сколько угодно, только происходят они всегда где-нибудь «в далекой-предалекой стране». А здесь, в городке, не место для демонов.
    Кроме того, дела и так шли из рук вон плохо. Коб и остальные понимали — обсуждать эту историю больше не стоит. Иначе они выставят себя на посмешище, как Чокнутый Мартин, который однажды пытался вырыть колодец прямо посреди дома.
    И все же каждый из шестерых купил у кузнеца что-нибудь из железа холодной ковки, годное для хорошего удара, но своими мыслями и опасениями делиться они друг с другом не стали. Этим вечером они, как обычно, жаловались на дороги: те и были-то ужасны, а становятся еще хуже; говорили о торговцах и дезертирах, о сборщиках налогов и о том, что на зиму не хватит соли. Вспоминали, как десять лет назад никому и в голову бы не пришло запирать двери, не говоря о том, чтобы задвигать их на ночь чем-нибудь тяжелым.
    Потом беседа пошла на убыль, и, хотя никто из них так и не отважился заговорить о своих тревогах, вечер снова закончился на унылой ноте. А как иначе — такие уж времена.

    ГЛАВА ВТОРАЯ
    ЧУДЕСНЫЙ ДЕНЕК
    Стоял великолепный осенний день, каких много в сказках и крайне мало в реальном мире. Погода была сухая и теплая — очень подходящая для дозревания пшеницы и ржи. Деревья по обеим сторонам дороги уже меняли цвет. Высокие тополя обрели желтизну доброго масла, а заросли сумаха, выползающие на дорогу, горели ослепительно красным. Только старые дубы с неохотой отпускали лето: в их листве зелень и золото мешались поровну.
    Лучшего денька и представить нельзя для того, чтобы полдесятка дезертиров с охотничьими луками освободили вас от тягот собственности.
    — Да разве это лошадь, сэр? — взмолился Хронист. — Как только ее запрягут в телегу и пойдет дождь, она…
    Предводитель шайки оборвал его резким жестом:
    — Слушай, приятель, королевская армия платит хорошие деньги за любую четвероногую животину, да будь она и одноглазая. Если б ты часом сбрендил и стал кататься по дороге на игрушечной лошадке, я б и ее забрал.
    Этот человек явно умел командовать. Похоже, недавно ходил в младших офицерах, подумал Хронист.
    — Так что слезай, — спокойно посоветовал главарь, — да иди своей дорогой.
    Хронист слез с лошади. Его грабили неоднократно, и он понимал, когда можно что-нибудь выиграть болтовней, а когда не стоит и пытаться. Эти ребята дело свое знали, на пустую браваду и угрозы времени не тратили. Один из грабителей осмотрел лошадь, проверил копыта, зубы, сбрую. Двое с солдатской сноровкой обшарили седельные сумки и выбросили все нехитрые пожитки наземь. Два одеяла, плащ с капюшоном, плоский кожаный пенал и тяжелый, плотно набитый саквояж.
    — Это все, командир, — сказал один, — да еще килограмм восемь овса.
    Главарь присел, открыл кожаный пенал и заглянул внутрь.
    — Здесь только бумага и перья, — сказал Хронист.
    Главарь обернулся через плечо:
    — Так ты писец?
    Хронист кивнул:
    — Этим я зарабатываю на жизнь, сэр. Но вам оно без пользы.
    Главарь осмотрел пенал, понял, что там действительно больше ничего нет, и отложил его. Потом вытряхнул содержимое саквояжа на расстеленный плащ Хрониста и стал неторопливо рыться в вещах.
    Он забрал почти всю соль и пару шнурков. Затем, к печали писца, вытащил рубашку, которую Хронист купил в Линвуде. Сшитая из тонкого льна и выкрашенная в ярко-синий цвет — так называемый «королевский синий», — она была слишком хороша для путешествия. Хронист вздохнул: он даже не успел ни разу ее надеть.
    Главарь оставил все прочее лежать на плаще и встал. Остальные грабители по очереди копались в вещах.
    — У тебя ведь только одно одеяло, Джениз? — спросил главарь. Тот кивнул. — Тогда забери одно у него — зимой пригодится.
    — Его плащ лучше моего, сэр.
    — Возьми, но оставь свой. Ты тоже, Виткинс, если заберешь его трутницу, оставь ему свою старую.
    — Я свою потерял, сэр, — сказал Виткинс. — А то бы оставил.
    Грабеж проходил на удивление цивилизованно. Хронист лишился всех иголок, кроме одной, двух запасных пар носков, мешочка сушеных фруктов, двух голов сахара, ополовиненной бутылки спирта и пары игральных кубиков из слоновой кости. Ему оставили всю прочую одежду, сушеное мясо и недоеденную буханку поразительно черствого ржаного хлеба. Плоский кожаный пенал не тронули вовсе.
    Когда грабители запихнули оставшееся добро обратно в саквояж, их предводитель повернулся к Хронисту:
    — Ну, теперь давай кошелек.
    Хронист отдал кошелек.
    — И кольцо.
    — Сомневаюсь, что в нем есть серебро, — буркнул Хронист, с трудом стягивая кольцо с пальца.
    — А это что у тебя на шее?
    Хронист расстегнул рубашку и показал простое кольцо из серого металла, висящее на кожаном шнурке.
    — Просто железо, сэр.
    Главарь подошел ближе, потер кольцо двумя пальцами и отпустил обратно.
    — Оставь себе. Я не из тех, кто встает между человеком и его религией. — Он вытряхнул содержимое кошелька в ладонь, перебрал монеты пальцем, хмыкнул довольно и удивленно заметил: — А за писанину платят лучше, чем я думал, — и стал делить деньги между своими людьми.
    — Не стоит, наверно, надеяться, что вы оставите мне один-два пенни? — спросил Хронист. — Чтобы хоть пару раз поесть горячего.
    Шестеро молодцов обернулись к нему, словно не веря своим ушам. Предводитель расхохотался.
    — Тело Господне! Да у тебя, парень, орехи в штанах не мелкие! — В его голосе звучало ворчливое уважение.
    — Вы кажетесь разумным человеком, — пожал плечами Хронист. — А всем нужно что-то есть.
    В первый раз за все время главарь шайки улыбнулся:
    — С этой мыслью я полностью согласен. — Он взял два пенни, показал всем и положил обратно в кошелек Хрониста. — Вот тебе: по пенни на орех.
    Вручив Хронисту кошелек, он затолкал прекрасную, королевского синего цвета рубашку в седельную сумку.
    — Спасибо, сэр, — сказал Хронист. — Возможно, вам полезно будет узнать, что в бутылке, которую взял у меня один из ваших людей, древесный спирт — я им протираю перья. Плохо будет, если он его выпьет.
    Предводитель снова улыбнулся и кивнул.
    — Видите, что с людьми хорошее обращение делает? — спросил он своих соратников и взобрался на лошадь. — Истинное удовольствие было с вами пообщаться, господин писец. Если вы продолжите путь сейчас, то к темноте как раз доберетесь до Аббатсфорда.
    Когда стук копыт затих вдали, Хронист перепаковал свой саквояж, убедившись, что все сложено как следует. Потом он стащил один башмак, оторвал подкладку и вытащил из носка плотно замотанную связку монет. Он переложил несколько монет в кошелек, затем развязал штаны, из-под нескольких слоев одежды вытащил еще одну связку монет, часть которых переложил туда же.
    Главное на дороге — держать в кошельке правильное количество денег. Положишь слишком мало — грабители разочаруются и станут искать еще; слишком много — придут в восторг и в них разгорится жадность.
    Была и третья связка монет — запеченная в ту самую черствую буханку хлеба, которой мог заинтересоваться только совсем уж отчаявшийся грабитель. Эту связку Хронист оставил нетронутой, как и целый серебряный талант, спрятанный в чернильнице. Многие годы он считал эту монету счастливой — ее никто ни разу не нашел.
    Хронист не мог не признать, что это было самое цивилизованное ограбление, какому он когда-либо подвергался. Досадно, конечно, потерять лошадь и седло, но можно купить другие в Аббатсфорде, и еще останется довольно, чтобы со всеми удобствами закончить это дурацкое путешествие и встретиться со Скарпи в Трейе.
    Повинуясь настоятельному зову природы, Хронист сошел с дороги и продрался сквозь заросли кроваво-красного сумаха. Когда он застегивал штаны, в подлеске что-то зашевелилось и из кустов вырвалась черная тень.
    Хронист отпрянул, вскрикнув от ужаса, и тут же понял, что это всего-навсего ворона. Посмеиваясь над собственной глупостью, он оправил одежду и пошел через кусты обратно к дороге, счищая невидимые нити паутины, прилипшие к лицу.
    Закинув за спину саквояж и пенал, Хронист вдруг почувствовал, что у него будто камень с души свалился. Самое худшее уже случилось и оказалось не особенно-то и страшным. В ветвях шелестел легкий ветерок, срывая тополиные листья и бросая их, словно золотые монеты, на разрытую колеями дорогу. Одним словом: чудесный денек!

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ
    ДЕРЕВО И СЛОВО
    Коут лениво листал книгу, пытаясь отгородиться от тишины пустого трактира, когда вдруг отворилась дверь и вошел, пятясь задом, Грейм.
    — Только что закончил, — пробубнил он, лавируя с преувеличенной осторожностью между столами. — Думал прошлым вечером принести, да потом решил: «Положу-ка еще слой масла, разотру и просушу». И не скажу, что пожалел. Лорды-леди, вот уж не худшее, что из этих рук выходило!
    Между бровями трактирщика пролегла было недоуменная складка, но при виде большого плоского свертка в руках Грейма его озарило:
    — А-а! Крепежная доска! Прости, Грейм, это так давно было. Я уж и забыл. — Коут вымученно улыбнулся.
    Грейм посмотрел на него с некоторым удивлением:
    — Четыре месяца — не слишком долго для дерева из самого Ариена. Да еще при таких дурных дорогах, как щас.
    — Четыре месяца… — эхом повторил Коут, но, заметив, что Грейм внимательно за ним наблюдает, поспешно добавил: — Это ж целая жизнь, когда ждешь чего-то. — Он попытался выдавить радостную улыбку, но вышло бледно.
    Да и сам Коут выглядел плоховато: не то чтобы нездоровым, но каким-то изможденным — как растение, пересаженное в неподходящую почву и увядающее от нехватки жизненных соков.
    Грейм заметил перемену: жесты трактирщика стали скупее и суше, голос утратил глубину. Даже глаза блестели не так ярко, как месяц назад, и словно выцвели. В них стало меньше морской пены и травяной зелени, чем раньше, теперь они напоминали цветом речноросль или бутылку зеленого стекла. А волосы трактирщика, пламеневшие прежде, теперь казались рыжими. Просто рыжими.
    Коут развернул ткань и заглянул под нее. Дерево было угольно-черное, с еще более темными прожилками — и тяжелое, как железный лист. Над врезанным в доску словом торчали три темных колышка.
    — «Глупость», — прочел Грейм. — Странное имя для меча.
    Коут кивнул, изображая полнейшее равнодушие, и спросил:
    — Сколько я тебе должен?
    Грейм подумал секунду:
    — За вычетом того, что ты мне уже дал, и чтобы покрыть стоимость дерева… — В его глазах блеснул хитрый огонек. — Где-то один и три.
    Коут отдал ему два таланта:
    — Возьми все. С этим деревом трудно работать.
    — Это уж точно, — удовлетворенно заметил Грейм. — Под пилой — как каменное. Резец пробую — как железо. А под конец еще и прожечь никак не мог.
    — Я заметил, — сказал Коут с искрой интереса и провел пальцем по более темной ложбинке, образованной в дереве буквами. — И как тебе это удалось?
    — Ну, — самодовольно отозвался Грейм, — я полдня зря убил, да и притащил его в кузницу. Мы с мальчиком прожгли его каленым железом. Больше двух часов мучились, чтобы почернело. И ни дымка не пустило, зато старой кожей и клевером жуть как смердело. Вот проклятущая штуковина! Что ж это за дерево такое, что не горит?
    Грейм подождал минутку, но трактирщик не подавал виду, что слышал вопрос.
    — Куда его повесить-то?
    Коут приподнялся, чтобы оглядеть зал:
    — Оставь пока здесь. Я еще не решил, куда его пристроить.
    Грейм отсыпал горсть железных гвоздей и пожелал трактирщику доброго дня. Коут остался за стойкой, рассеянно поглаживая дерево и выбитое слово. Вскоре из кухни вышел Баст и заглянул учителю через плечо.
    Оба молчали — долго, словно отдавая дань мертвому.
    Наконец Баст заговорил:
    — Реши, могу я задать вопрос?
    Коут мягко улыбнулся:
    — Всегда, Баст.
    — Неприятный вопрос?
    — Только такие вопросы и имеют смысл.
    Они помолчали еще с минуту, разглядывая предмет на стойке, словно стараясь запомнить его в мельчайших подробностях. «Глупость».
    Баст открыл было рот, но, не найдя слов, расстроенно закрыл, затем повторил эту пантомиму.
    — Покончим с этим, — наконец сказал Коут.
    — О чем ты думал? — спросил Баст со странной смесью участия и смущения.
    Коут долго молчал, прежде чем ответить.
    — Что-то я стал слишком много думать, Баст. Мои величайшие успехи происходили из решений, которые я принимал, когда не раздумывал, а просто делал, что мне подсказывало сердце. Даже если не мог дать разумного объяснения… — Он мечтательно улыбнулся. — И даже если у меня были веские причины не делать того, что я делал.
    Баст потер щеку:
    — Таким путем ты пытаешься избежать собственных сомнений?
    Коут поколебался.
    — Можно сказать и так, — признал он.
    — Так мог бы сказать я, — бесцеремонно заявил Баст, — А вот ты стал бы все усложнять — неизвестно зачем.
    Коут пожал плечами и снова вернулся к созерцанию доски:
    — Что ж, делать нечего, придется найти ей место.
    — Но не здесь же? — испугался Баст.
    Ядовитая усмешка несколько оживила лицо Коута.
    — Конечно же здесь, — ответил он, словно радуясь ужасу Баста, затем сжал губы и обвел стены оценивающим взглядом: — Кстати, где ты его припрятал?
    — У себя в комнате, — признался Баст. — Под кроватью.
    Коут рассеянно покивал, продолжая разглядывать стены:
    — Так иди достань. — Он махнул рукой, будто отгоняя муху, и Баст поспешил вон, совершенно расстроенный.
    Когда Баст вернулся в зал, помахивая черными ножнами с мечом, на стойке уже красовался ряд сверкающих бутылок, а Коут стоял на освободившейся полке и пристраивал крепежную доску над одной из тяжелых дубовых бочек. При виде ученика он перестал бить по гвоздю и негодующе воскликнул:
    — Повежливее, Баст! У тебя в руках настоящая леди, а не простушка с Деревенских танцулек.
    Баст замер на полпути к стойке и послушно взял меч обеими руками.
    Коут загнал в стену пару гвоздей, накрутил проволоку и надежно закрепил доску на стене.
    — Подай, если не сложно, — попросил он с непонятной запинкой.
    Обеими руками Баст протянул ему меч, на мгновение став похожим на оруженосца, который подает оружие доблестному рыцарю в сверкающих доспехах. Но здесь никакого рыцаря не было — только обычный человек в фартуке, именующий себя трактирщиком Коутом. Приняв у Баста меч, он выпрямился на полке за стойкой.
    Без всякой торжественности трактирщик вытащил меч из ножен. В осеннем свете, заливающем трактир, клинок тускло отливал серовато-белым. Он выглядел совершенно новым: ни единой царапины на сером металле, — но на самом деле был очень стар. И хотя всякий узнал бы в нем настоящий меч, его форму никто — по крайней мере, в этом городке — не назвал бы привычной. Он выглядел так, словно алхимик подверг перегонке десяток мечей, а когда тигель остыл, на дне остался этот: меч в чистом виде. Узкий и изящный, он был смертоносен, как острый камень под быстрой водой.
    Коут подержал меч пару секунд. Рука его не дрогнула.
    Затем разместил меч на доске. Серовато-белый металл засиял на фоне темного роу, а рукоять почти слилась с деревом. Слово под мечом, черное на черном, словно осуждало: «Глупость».
    Коут слез с полки, встал рядом с Бастом и посмотрел на дело своих рук. Первым нарушил молчание Баст.
    — Действительно потрясающе, — признал он печальную правду. — Но ведь… — Он умолк и пожал плечами, тщетно пытаясь подобрать слова.
    Коут, непривычно веселый, похлопал его по спине:
    — На мой счет не беспокойся. — Он заметно оживился, словно повешенный меч придал ему сил. — Мне нравится, — заявил он с внезапной убежденностью и прицепил черные ножны к одному из колышков крепежной доски.
    Потом пришло время других дел: надо было протереть и расставить по местам бутылки, приготовить обед, убрать после готовки. На какое-то время оба погрузились в несложные и приятные хлопоты, болтая за работой о всяких пустяках. И лишь когда почти все было приготовлено, стало заметно, как неохотно расстаются они с каждым делом — словно боясь, что работа закончится и трактир снова заполнит тишина.
    Но тут случилось нечто неожиданное. Дверь распахнулась, и в «Путеводный камень» хлынула теплая бурлящая волна шума, а за ней потянулись и люди. Болтая, они выбирали столы, бросали рядом свои пожитки и вешали плащи на спинки стульев. Мужчина в рубахе из тяжелых металлических колец отстегнул меч и поставил его у стены. У двоих-троих гостей на поясах висели ножи. Некоторые сразу потребовали выпивки.
    Пару секунд Коут и Баст смотрели на все это словно завороженные, а затем слаженно и гладко включились в происходящее. Коут заулыбался и стал разливать напитки. Баст бросился на улицу: посмотреть, есть ли лошади, нуждающиеся в стойлах.
    Через десять минут трактир полностью переменился. На стойке звенели монеты, на деревянных блюдах громоздились фрукты и куски сыра, а в кухне над огнем пыхтел большой медный чайник. Гости сдвинули столы и стулья, чтобы усесться одной группой — всего их оказалось около десятка.
    Коут угадал, кто здесь кто, едва они вошли. Двое мужчин и две женщины — фургонщики-перевозчики, закаленные долгими годами походной жизни; они радуются, что проведут сегодняшнюю ночь не на ветру. Трое охранников с жесткими цепкими взглядами, от них пахнет железом. Лудильщик с печкой-пузанкой и вечной улыбкой, обнажающей остатки зубов. Два юнца, один рыжеватый, другой темноволосый, оба хорошо одеты и правильно говорят: путешественники, достаточно благоразумные, чтобы объединиться с большей группой ради безопасности на дороге.
    Размещение гостей заняло час или два. Сначала поторговались о ценах на комнаты, потом начались дружеские споры, кому с кем спать. Из фургонов и седельных сумок принесли необходимую мелочь. Кто-то потребовал ванну, и вода уже грелась. Лошадям дали сена, и Коут доверху заполнил маслом все лампы.
    Лудильщик поспешил на улицу, чтобы провести оставшееся до темноты время с пользой для дела. Со своей двухколесной тележкой, запряженной мулом, он шел по улицам городка, а вокруг него роилась ребятня, выпрашивая сладости, сказки и шимы.
    Когда дети поняли, что им ничего не перепадет, их интерес к лудильщику угас. Они окружили кольцом одного из мальчиков и стали хлопать в такт детской песенке, которая уже была стара как мир, когда ее распевали их дедушки и бабушки:

    Синим стал огонь в печи —
    Что нам делать, научи!
    Наутек — со всех ног!


    Мальчик в кругу, смеясь, пытался выбраться из кольца, а другие дети отталкивали его.
    — Лужу-паяю, — звенел колокольчиком старческий голос. — Кастрюли починяю. Ножи-ножницы точу. Воду прутиком ищу. Вырежу пробку. Есть матушкин листок. Шали из шелку — не уличный платок. Бумага, чтоб писать. Конфеты, чтоб сосать.
    Это снова привлекло внимание детей, и они стайкой сбежались к лудильщику. Сопровождаемый этим небольшим парадом, старик шел по улицам, напевая:
    — На хороший пояс кожа. Злой черный перец. Кружева работы тонкой, яркие перья. Днем пришел лудильщик в город, утром уж уйдет. Дотемна с работой спорит, песенки поет. Подходи, жена, и дочка гоже подходи, ткани есть, а может, хочешь розовой воды?
    Через пару минут он расположился во дворе «Путеводного камня», установил точильное колесо и начал точить нож.
    Вокруг старика стали собираться взрослые, а дети вернулись к своей игре. Девочка в центре круга, прикрыв глаза рукой, пыталась поймать других детей, а они убегали, хлопая в ладоши и распевая:

    Словно ворон, черен глаз.
    Где спасение для нас?
    Дальше, ближе — всех увижу.


    Лудильщик обслуживал всех в очередь, а иногда одновременно двоих или троих. За острый нож он брал тупой да мелкую монетку. Продавал ножницы и иголки, медные кастрюли и маленькие бутылочки, которые жены прятали, едва купив. Он торговал пуговицами и мешочками с корицей и солью, лаймами из Тинуэ, шоколадом из Тарбеана, полированным рогом из Аэруэха…
    А дети тем временем продолжали петь:

    Может человек безлицый,
    Словно тень, везде явиться.
    Вот бы выведать их планы…
    Чандрианы, чандрианы.


    Путешественники, как прикинул Коут, провели вместе около месяца: достаточно, чтобы притереться друг к другу, но маловато, чтобы начать ссориться из-за пустяков. Запах дорожной пыли и лошадей, исходивший от них, щекотал трактирщику ноздри, словно дорогие духи.
    Лучше всего был шум: поскрипывала кожа, хохотали мужчины, трещал и плевался огонь в очаге, кокетничали женщины, кто-то опрокинул стул. Впервые за очень долгое время трактир «Путеводный камень» покинула тишина — впрочем, возможно, она просто хорошо спряталась или истончилась до полной незаметности.
    Коут все время оказывался в самой гуще, ни на секунду не прекращая движения, управляя происходящим, словно огромной сложной машиной. Он подбегал с напитком, как только выкрикивали заказ, он говорил и слушал ровно столько, сколько требовалось, он смеялся над шутками, пожимал руки, улыбался и сметал монеты со стойки, будто и в самом деле нуждался в деньгах.
    Затем пришло время песен. Когда все любимые песни были спеты, людям захотелось еще, и Коут за стойкой заводил все новые и новые, отбивая такт ладонями. В волосах его плясали отблески пламени, и столько куплетов в «Лудильщике да дубильщике», сколько спел он, никто до сих пор не слыхивал — но никто не обратил на это ни малейшего внимания.

    Пару часов спустя в общем зале воцарились уют и непринужденное веселье. Коут раздувал огонь, стоя на коленях перед очагом, как вдруг за его спиной кто-то произнес:
    — Квоут?
    Трактирщик обернулся, нацепив удивленную улыбочку:
    — Сэр?
    Это был один из хорошо одетых юношей. Он слегка пошатывался.
    — Ты Квоут.
    — Коут, сэр, — ответил Коут тем ласковым тоном, каким матери увещевают детей, а трактирщики — подгулявших клиентов.
    — Квоут Бескровный! — упорствовал юноша с пьяной уверенностью. — Ты показался мне похожим на кого-то, но на кого, я не мог понять. А потом услышал, как ты поешь, и вспомнил. — Он гордо улыбнулся и постучал пальцем по носу. — Я как-то слышал тебя в Имре. Все глаза проплакал потом. Никогда не слышал ничего подобного ни до, ни после. Прямо сердце разорвалось.
    Речь юноши становились все более путаной, но лицо его оставалось непреклонным.
    — Я знал, что это не можешь быть ты. Но потом подумал, что все равно ты. У кого еще твои волосы? — Он потряс головой, безуспешно пытаясь протрезветь. — Я видел место в Имре, где ты его убил. Около фонтана. Там все камни распиты. — Он сосредоточенно нахмурился и поправился: — Разбиты. Говорят, никто не может починить.
    Рыжеватый юноша снова умолк и тщетно попытался сфокусировать взгляд. Реакция трактирщика его удивила: этот рыжий ухмылялся во весь рот.
    — Так ты говоришь, я похож на Квоута? На того самого Квоута? Я тоже всегда так считал. У меня даже гравюра с ним есть в задней комнате. Помощник-то меня все дразнит за нее. А ты можешь ему повторить то, что мне щас сказал?
    Коут бросил последнее полено в огонь и встал. Сделал шаг назад от очага, но тут нога его подвернулась, и он неловко рухнул на пол, опрокинув стул.
    Несколько путешественников поспешили к нему, но трактирщик уже сам поднялся на ноги и замахал руками, показывая, что беспокоиться не о чем.
    — Нет-нет. Со мной все хорошо. Извините, если кого-нибудь напугал.
    Однако улыбка у него вышла напряженная, и ушибся он, похоже, серьезно. Стул, на который трактирщик оперся для равновесия, скрипнул от тяжести.
    — Получил стрелу в колено по пути через Эльд три лета назад. С тех пор то и дело дает о себе знать. — Коут поморщился, осторожно потрогал неловко согнутую ногу и добавил с тоской: — Это-то и заставило меня завязать с веселой дорожной жизнью.
    — Надо горячую примочку положить, — посоветовал один из охранников. — А то распухнет еще.
    Коут потрогал ногу еще раз и сказал:
    — Думаю, это мудро, сэр. — Он повернулся к рыжеватому юноше: тот по-прежнему стоял, покачиваясь, возле очага: — Можешь сделать мне одолжение, сынок?
    Юноша тупо кивнул.
    — Закрой заслонку. — Коут указал на очаг, — Баст, поможешь мне подняться по лестнице?
    Баст поспешил к нему и подставил плечо. Коут тяжело наваливался на него при каждом шаге, пока они шли к дверям и поднимались по ступенькам.
    — Стрела в колене? — спросил Баст шепотом. — Почему ты смутился из-за падения?
    — Слава богу, ты так же легковерен, как они, — огрызнулся Коут, как только они скрылись из виду, и начал беззвучно ругаться, хотя с его коленом явно все было в порядке.
    Баст изумленно распахнул глаза, потом понимающе сощурился.
    Коут поднялся на самый верх лестницы и, нахмурившись, потер глаза:
    — Один из них знает, кто я. Подозревает.
    — Который? — спросил Баст с тревогой и яростью.
    — Зеленая рубашка, рыжеватые волосы. Который стоял ближе всех к очагу. Дай ему что-нибудь, чтоб заснул. Он уже напился — никто ничего не заподозрит.
    Баст быстро прикинул:
    — Левотраву?
    — Мхенку.
    Баст поднял бровь, но кивнул.
    Коут выпрямился:
    — Слушай меня трижды, Баст.
    Баст моргнул и снова кивнул. Коут заговорил сухо и четко:
    — Я был охранником с лицензией от города Ралиена. Меня ранили, когда я успешно защищал караван. Стрела в правое колено. Три года назад. Летом. Благодарный сильдийский торговец дал мне денег, чтобы открыть трактир. Его звали Деолан. Мы шли из Пурвиса. Упомяни об этом вскользь. Ты запомнил?
    — Я услышал тебя трижды, Реши, — ответил Баст по всей форме.
    — Иди.

    Полчаса спустя Баст принес в комнату хозяина ужин и заверил его, что внизу все в порядке. Коут кивнул и отдал краткие распоряжения, чтобы до завтра никому не пришло в голову его побеспокоить.
    Закрыв за собой дверь, Баст некоторое время постоял на верхней площадке лестницы, пытаясь что-нибудь придумать. На его лице ясно читалась тревога.
    Баст и сам не понимал, что его так беспокоило. Коут с виду ничуть не изменился — разве что двигался чуть медленнее да искорка в глазах, которая зажглась сегодня вечером, потускнела. На самом деле стала почти неразличима. Если вообще не погасла.
    Коут сел перед очагом и механически съел свой ужин: просто сложил в себя, как на полку в кладовой. Дожевав последний кусок, он продолжал сидеть, глядя в пустоту — не помня ни вида, ни вкуса того, что ел.
    Внезапный треск в камине заставил Коута моргнуть и оглядеться. Он посмотрел вниз, на свои стиснутые руки. Потом поднял их с колен и вытянул вперед, словно согревая у огня: изящные ладони с длинными тонкими пальцами. Коут пристально вглядывался в них, словно ожидая, что они начнут делать что-нибудь сами по себе, затем снова обхватил одну руку другой и, опустив их на колени, вернулся к созерцанию огня. Так он и сидел: неподвижно, не меняясь в лице, пока в очаге не осталось ничего, кроме серой золы и тускло светящихся угольков.
    Когда Коут раздевался перед сном, пламя вдруг вспыхнуло и алый свет нарисовал на его спине и руках тонкие светлые линии. Шрамы были ровные и серебристые, они прочерчивали тело, как молнии, как следы былых воспоминаний. Вспышка на мгновение высветила все раны: и давние, и свежие. Тонкие, ровные, серебристые шрамы — все, кроме одного.
    Огонь мигнул и погас. В пустой постели человека встретил сон — и обнял, словно возлюбленная.

    Путешественники уехали рано утром следующего дня. Ими занимался Баст, объяснив, что колено его хозяина ужасно распухло и он не может спуститься по ступенькам в такую рань. Все посочувствовали бедняге, кроме рыжеволосого купеческого сынка: после вчерашней выпивки он почти ничего не помнил. Лудильщик выдал на-гора проповедь о пользе умеренности, охранники обменялись улыбками и закатили глаза, а Баст порекомендовал несколько малоприятных способов лечения похмелья.
    Когда они уехали, Баст занялся хозяйством — не слишком тяжелая работа при отсутствии клиентов. По большей части она состояла в придумывании себе развлечений.
    Коут, спустившийся в зал после полудня, обнаружил помощника за стойкой: тот колол орехи толстенной книгой в кожаном переплете.
    — Доброе утро, Реши.
    — Доброе утро, Баст, — ответил Коут. — Какие новости?
    — Мальчик Оррисонов забегал. Спрашивал, не нужна ли нам баранина.
    Коут кивнул, будто ожидал чего-то в этом роде.
    — Сколько ты заказал?
    Баст сделал гримасу:
    — Я ненавижу баранину, Реши. У нее вкус мокрых рукавиц.
    Коут пожал плечами и направился к двери:
    — У меня есть несколько дел. Присмотришь тут?
    — Как всегда.
    Осенний воздух, тяжелый и неподвижный, висел над пустынной фунтовой дорогой, идущей через центр городка. Ровная серая простыня облаков, похоже, никак не могла собраться с силами и пролиться дождем.
    Коут пересек улицу и подошел к открытой двери кузницы. Кузнец, коротко стриженный, но с густой косматой бородой, аккуратно загнал пару гвоздей в воротник косы, прочно закрепив лезвие на изогнутом косовище. Трактирщик молча наблюдал за его работой.
    — Привет, Калеб, — сказал он наконец.
    Кузнец прислонил косу к стене.
    — Что могу сделать для тебя, мастер Коут?
    — Мальчик Оррисонов к тебе тоже забегал? — (Калеб кивнул.) — У них продолжают пропадать овцы?
    — На самом деле несколько пропавших нашлось. И все разодранные, прямо-таки в клочья.
    — Волки? — предположил Коут.
    Кузнец пожал плечами:
    — Вроде не сезон для них, но кому еще? Медведь? Оррисоны, видать, распродают все, за чем не могут уследить, — у них рук не хватает, да и вообще.
    — Рук не хватает?
    — Батрака пришлось отпустить из-за налогов, а старший сын принял королевскую монету в начале лета. Так что сейчас он сражается с бунтовщиками в Менате.
    — В Менерасе, — мягко поправил Коут, — Если увидишь парня еще раз, передай, пожалуйста, что я хотел бы купить три полутуши.
    — Ладно, скажу. — Кузнец одарил трактирщика понимающим взглядом. — Еще что-нибудь?
    — Ну… — Коут, внезапно смутившись, отвел глаза. — Я тут подумал… Нет ли у тебя, случайно, железного прута? — спросил он, не поднимая взгляда. — Не обязательно что-то красивое — простая чугунная палка прекрасно подойдет.
    Калеб фыркнул:
    — Я уж гадал, зайдешь ли ты. Старый Коб и остальные позавчера еще приходили. — Он прошел к верстаку и поднял кусок холстины. — Вот я и сделал парочку про запас, на всякий случай.
    Коут взял железный прут около полуметра длиной и небрежно помахал им.
    — Разумно.
    — Я свое дело знаю, — степенно ответствовал кузнец. — Тебе еще чего-нибудь?
    — На самом деле, — сказал Коут, поудобнее пристраивая прут на плече, — есть еще кое-что. У тебя найдутся ненужные рукавицы и фартук?
    — Может, и найдутся, — с сомнением отозвался кузнец. — А тебе зачем?
    — Да у меня за трактиром, — Коут кивнул в сторону «Путеводного камня», — ежевичник старый. Я подумываю выкорчевать его, чтобы в следующем году посадить сад. Но совсем не хочется потерять на этом половину своей шкуры.
    Кузнец кивнул и прошел в заднюю комнату лавки, махнув Коуту следовать за ним.
    — Вот, остались старые, — сказал он, извлекая на свет пару тяжелых рукавиц и жесткий кожаный фартук, местами почерневший и заляпанный жиром. — Не слишком хороши, но от самого худшего, пожалуй, спасут.
    — Сколько ты за них хочешь? — спросил Коут, вытаскивая кошелек.
    Кузнец помотал головой:
    — Йоты за глаза хватит. Ни мне, ни мальчику они уже не нужны.
    Трактирщик отдал ему монетку, и кузнец запихал покупку в старый холщовый мешок.
    — Ты уверен, что стоит это делать сейчас? — спросил Калеб. — Дождя вон уже сколько не было. После весенних оттепелей земля-то помягче будет.
    Коут пожал плечами:
    — Дедуля мне всегда говорил: осень — самое время выкорчевать то, чего не хочешь больше видеть, оно тогда не возвращается. — Он подпустил в голос старческой дрожи: — Весной во всем слишком много жизни. Летом все растет и крепнет, так просто не уйдет. А вот осенью… — Он оглянулся на желтеющие деревья. — Осень — самое время. Все устает и готово умереть.

    Вернувшись, Коут послал Баста досыпать, а сам вяло занялся отложенными вчера из-за гостей мелкими делами. Клиентов не было. Когда наконец пришел вечер, Коут зажег лампы и принялся без всякого интереса листать книгу.
    Осень считалась самым горячим сезоном, но в последнее время путешественников становилось все меньше и меньше. В Коуте зрела мрачная уверенность, что зима будет долгой.
    Он впервые рано закрыл трактир. Не стал подметать: пол в этом не нуждался; не помыл столы и стойку: им не с чего было испачкаться, — лишь протер бутылку-другую и, заперев дверь, отправился спать.
    И никто не заметил разницы — один только Баст, наблюдая за хозяином, тревожился и ждал.

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
    НА ПОЛДОРОГЕ В НЬЮАРР
    Хронист шел не быстро. Вчера он прихрамывал, но сегодня на ногах и вовсе не остаюсь живого места, так что хромота не спасала. Он искал лошадь в Аббатсфорде и Рэннише, предлагая немыслимые деньги за полудохлых кляч. Но в таких городишках не бывает лишних лошадей, а уж когда на носу уборка урожая…
    Несмотря на тяжелый дневной переход, Хронист продолжал путь, даже когда спустилась ночь и изрытая телегами дорога превратилась в еле видимую стезю преткновений и спотыканий. Проковыляв часа два в темноте, Хронист увидел свет, пробивающийся между деревьями, и оставил мысль добраться этой ночью до Ньюарра, решив, что сейчас его вполне устроит фермерское гостеприимство.
    Он сошел с дороги и побрел на свет, ощупью пробираясь между деревьями. Но огонь оказался куда дальше, чем он думал, и куда больше. Это был не свет лампы в доме и даже не отблеск походного костерка, а огромный костер, почти пожар: он бушевал в разрушенном доме, от которого осталась лишь пара осыпающихся стен. В углу между этими стенами сидел человек в плотном плаще с капюшоном — он закутался так, словно на дворе стояла лютая зима, а не теплый осенний вечер.
    Надежда Хрониста воспряла при виде маленького поварского костерка с висящим над ним котелком. Но, подойдя поближе, он почувствовал странный скверный запах, мешавшийся с дымом: вонь паленого волоса и гниющих цветов. Хронист тут же решил ни в коем случае не есть того, что этот человек готовит в своем котелке. Но хотя бы можно поспать у огня — все лучше, чем ютиться у дороги.
    Хронист вошел в круг света от костра.
    — Я увидел твой о… — начал он и запнулся: незнакомец тут же вскочил на ноги и наставил на него меч. Нет, не меч — какую-то длинную темную палку, слишком прямую и ровную, чтобы быть простым поленом.
    Хронист замер как вкопанный.
    — Я просто искал место для ночлега, — быстро сказал он, бессознательно хватаясь за железное кольцо, висящее на шее. — Я не хочу никаких неприятностей. Я оставлю вас с вашим ужином. — Он сделал шаг назад.
    Незнакомец расслабился и опустил палку — та металлически звякнула о камень.
    — Обгорелое Господне тело, что ты здесь делаешь в такую пору?
    — Я направлялся в Ньюарр и увидел ваш огонь.
    — И ты просто пошел на неизвестный огонь? В лесу, ночью? — Человек удивленно повертел капюшоном. — Вот ведь угораздило тебя. — Он сделал Хронисту знак подойти, и писец заметил на его руках толстые кожаные рукавицы. — Тейлу болезный, тебе всю жизнь так не везет или только этой ночью?
    — Я не знаю, кого вы ждете, — сказал Хронист, отступая еще на шажок, — но полагаю, вам лучше делать это одному.
    — Заткнись и слушай, — оборвал его незнакомец. — Неизвестно, сколько у нас времени. — Он опустил глаза и потер подбородок. — Боже, я никогда не знаю, сколько вам, людям, можно рассказать. Если ты не поверишь, то решишь, что я рехнулся. Если все-таки поверишь, то запаникуешь и толку от тебя не будет никакого. — Он взглянул на Хрониста, который и не думал двигаться с места. — Проклятье! Да иди же сюда! Если уйдешь — считай, ты уже мертв.
    Хронист оглянулся через плечо на темный лес.
    — Почему? Что там такое?
    Человек издал короткий горький смешок и покачал головой.
    — Тебе правду сказать? — Он рассеянно провел рукой по волосам, откидывая капюшон. В свете костра его волосы казались невозможно яркими, прямо огненными, а глаза сняли невероятной пугающей зеленью. Он смерил Хрониста оценивающим взглядом и веско произнес: — Демоны. Демоны в виде огромных черных пауков.
    Хронист совершенно успокоился.
    — Демонов не бывает. — По его тону было заметно, как он устал повторять очевидные истины.
    Рыжий скептически фыркнул:
    — Ну, тогда можно смело отправляться по домам! — Он сверкнул безумной ухмылкой, но тут же посерьезнел. — Слушай, я так понимаю, ты человек образованный. Я ученых уважаю, и по большому счету ты прав. Но здесь и сейчас, сегодня ночью, ты ошибаешься, как никогда еще не ошибался. Если ты это поймешь, то не захочешь топтаться по ту сторону костра.
    От абсолютной уверенности в голосе незнакомца по спине Хрониста пробежал неприятный холодок. Чувствуя себя полным идиотом, он осторожно обошел вокруг костра.
    Человек быстро оглядел его.
    — Оружия у тебя наверняка нет? — (Хронист покачал головой.) — Да и не важно. Меч тебе и не помог бы. — Он вручил Хронисту тяжелое полено. — Вряд ли тебе удастся зашибить хоть одного, но попытаться стоит. Они очень быстрые. Если какой-нибудь прыгнет на тебя, просто падай на землю. Постарайся придавить его и поломать своей тяжестью. Покатайся на нем. Схватишь — бросай в огонь.
    Человек снова надвинул капюшон и быстро добавил:
    — Если есть еще одежда, надень. Есть одеяло — завер…
    Он вдруг умолк и посмотрел в сторону леса.
    — Спиной к стене держись, — бросил он, поднимая свой прут обеими руками.
    Хронист взглянул через огонь. Среди деревьев что-то шевелилось.
    Они выползли на свет: невысокие многоногие тени размером с тележное колесо. Одна из тварей, более прыткая, чем другие, без малейших колебаний рванулась к костру с пугающей стремительностью опасного насекомого.
    Не успел Хронист поднять полено, как тварь обежала вокруг костра и прыгнула, словно кузнечик, прямо на него. Хронист вскинул руки, защищая лицо и грудь. Черная тварь скребла холодными твердыми ногами, пытаясь удержаться, и по тыльным сторонам рук писца полоснуло острой болью. Он отшатнулся, зацепился пяткой и начал падать назад, бешено молотя по воздуху руками. Падая, Хронист бросил последний взгляд на лес. Все больше и больше черных тварей выбегало из темноты, их ноги выстукивали быстрое дробное стаккато по корням, камням и палой листве. Человек в плотном плаще стоял по другую сторону костра, выставив перед собой железную палку, — совершенно неподвижный и спокойный. Он ждал.
    Хронист упал на спину — тварь оказалась сверху, — и в голове его грянул темный взрыв от встречи со стеной позади. Мир замедлился, расплылся и погас.

    Хронист открыл глаза, но не увидел ничего, кроме пляски теней и света. В черепе пульсировала боль. Исполосованные тыльные стороны рук горели, а в левом боку что-то тупо ныло и тянуло при каждом вдохе.
    После нескольких попыток Хронисту удалось кое-как сфокусировать взгляд. Закутанный человек сидел рядом. На нем больше не было перчаток, тяжелый плащ свисал с него лохмотьями, но в остальном он выглядел невредимым. Лицо скрывал капюшон.
    — Ты очнулся? — с любопытством спросил человек. — Это хорошо. С этими травмами головы никогда не знаешь… — Капюшон слегка наклонился. — Говорить можешь? Знаешь, где находишься?
    — Да, — невнятно произнес Хронист; даже такое простое слово потребовало уйму сил.
    — Еще лучше. Ну что ж, третий раз платит за все. Как думаешь, сможешь встать и помочь мне? Нужно сжечь и закопать тела.
    Хронист приподнял голову, и тут же на него навалились головокружение и дурнота.
    — Что случилось? — спросил он.
    — Я, наверное, сломал тебе пару ребер, — ответил человек. — Одна из этих тварей вцепилась в тебя, выбирать особо не приходилось. — Он пожал плечами: — Уж извини. Я зашил тебе порезы на руках, должно зажить.
    — Они ушли?
    Капюшон чуть опустился.
    — Скрель не убегает. Они как осы в гнезде: нападают, пока все не погибнут.
    По лицу Хрониста растекся ужас:
    — Этих тварей целое гнездо?
    — Господи, да нет же. Тут были только пятеро. Тем не менее их надо сжечь и закопать, просто на всякий случай. Я уже нарубил нужных дров: ясень и рябина.
    Хронист хихикнул с ноткой истерики:
    — Прямо как в детской песенке:

    Я скажу, что делать надо:
    Вырой яму десять на два.
    Вяз в огонь, рябину, ясень…


    — Именно так, — сухо отозвался закутанный. — Ты бы удивился, узнав, какие штуки можно обнаружить в детских песенках. Но хоть я и сомневаюсь, что надо закапываться на все три метра, от помощи не откажусь… — Он многозначительно умолк.
    Хронист осторожно ощупал затылок и поднес руку к лицу, с удивлением обнаружив, что крови на пальцах нет.
    — Думаю, со мной все в порядке, — сказал он, осторожно приподнимаясь на локте и принимая сидячее положение. — Есть тут…
    Он моргнул и обмяк, бессильно повалившись обратно. Голова ударилась о землю, подпрыгнула, перекатилась набок и замерла.
    Коут посидел несколько долгих минут, разглядывая потерявшего сознание Хрониста. Когда тот совсем затих — только грудная клетка продолжала медленно подниматься и опадать, — Коут неуклюже поднялся на ноги, подошел к писцу и опустился около него на колени. Он приподнял одно веко лежащего, потом другое и что-то пробурчал — видимо, не слишком удивившись тому, что увидел.
    — Полагаю, нет шансов, что ты снова очухаешься? — спросил он без особой надежды, легонько похлопав Хрониста по бледной щеке. — М-да, шансов…
    На лоб Хрониста упала капля крови: одна, вторая…
    Коут выпрямился, чтобы не нависать над лежащим, и как мог стер кровь с его лица — получилось не очень, потому что его собственные руки были все в крови.
    — Ну, извини, — рассеянно пробормотал он.
    Потом, тяжело вздохнув, откинул с лица капюшон. Его рыжие волосы прилипли к голове, половину лица покрывала подсыхающая кровь. Коут медленно стащил с себя лохмотья, оставшиеся от плаща; под ними обнаружился кожаный фартук кузнеца, изрезанный в клочья. Он снял и его тоже, оставшись в простой серой домотканой рубахе, плечи и левый рукав которой пропитались темной кровью.
    Коут взялся за пуговицу рубахи, но потом решил не снимать ее. Осторожно встав на ноги, он подобрал лопату и начал медленно, мучительно копать.

    ГЛАВА ПЯТАЯ
    ЗАПИСКИ
    Было уже далеко за полночь, когда Коут добрался до Ньюарра, таща бесчувственное тело Хрониста на израненных плечах. Дома и лавки городка уже умолкли и погасили огни, но трактир «Путеводный камень» сиял как свеча в ночи.
    Баст стоял в дверном проеме, пританцовывая от бешенства. Заметив приближающуюся фигуру, он бросился к ней по улице, яростно размахивая клочком бумаги.
    — Записка? Ты уходишь тайком и оставляешь мне записку? — яростно прошипел он. — Я тебе что, портовая шлюха?
    Коут повернулся к Басту спиной и свалил Хрониста ему на руки.
    — Так и знал, что ты будешь со мной спорить, Баст.
    Тот легко подхватил бесчувственное тело.
    — Что это за записка, скажи на милость: «Если ты читаешь это, я, скорее всего, мертв»?
    — Предполагалось, что ты найдешь ее не раньше утра, — устало ответил Коут и побрел к трактиру.
    Баст посмотрел на тело на своих руках, как будто впервые заметил его.
    — А это кто? — Он слегка встряхнул Хрониста, с любопытством разглядывая его, потом перекинул через плечо, как пустой мешок.
    — Да бродяга какой-то, оказался на дороге не в то время, — махнул рукой Коут. — Не тряси его слишком — у него с головой плоховато.
    — За каким же хреном ты поперся куда-то среди ночи? — потребовал отчета Баст, как только они вошли в трактир, — Если уж ты собрался оставить записку, в ней должно было говориться, что…
    Тут он увидел Коута в свете ламп: бледного и перемазанного кровью и грязью — и глаза его расширились от ужаса.
    — Можешь продолжать злиться, если хочешь, — буркнул Коут. — Но все именно так…
    — Ты ушел охотиться на них? — прошипел Баст, и тут его осенило: — Нет. Ты сохранил кусочек того, которого убил Картер. Я больше не могу тебе верить. Ты мне врал. Мне!
    Коут дотащился до лестницы и вздохнул:
    — Ты больше огорчен ложью или тем, что не поймал меня на ней? — и начал подниматься по ступенькам.
    Баст задохнулся:
    — Я огорчен тем, что ты мог подумать, будто мне нельзя доверять.
    Разговор прекратился сам собой. Они открыли одну из маленьких пустующих комнат на втором этаже, раздели Хрониста и уложили на постель, плотно закутав. Коут оставил пенал и саквояж на полу около кровати.
    Закрыв дверь комнаты, Коут сказал:
    — Я доверяю тебе, Баст, но я хотел, чтобы ты остался в живых. Я знал, что смогу справиться сам.
    — Я бы помог, Реши, — уязвленно возразил Баст. — Сам ведь знаешь.
    — Ты и сейчас можешь помочь, Баст, — ответил Коут, добираясь до своей комнаты и тяжело опускаясь на край узкой кровати. — Меня надо слегка подштопать. — Он начал расстегивать рубашку. — Я могу и сам, но на плечах и спине шить трудновато.
    — Ерунда, Реши, я все сделаю.
    Коут жестом указал на дверь:
    — Все нужное внизу, в подвале.
    Баст негодующе фыркнул:
    — Вот уж нет, спасибо, я буду шить своими иглами: добрая честная кость, а не твои подлые кривые железные штуки, которые вонзаются в тело, как осколки ненависти. — Его передернуло. — Ручей и камень, просто ужас, до чего вы, люди, примитивные.
    Баст вышел, оставив дверь открытой.
    Коут медленно снял рубашку, гримасничая и втягивая воздух сквозь зубы, когда приходилось отрывать присохшую к ранам ткань. Как только появился Баст с лоханью воды, лицо Коута вновь приняло стоическое выражение.
    Когда засохшая кровь отмылась, под ней обнаружилось множество длинных прямых порезов, ало зиявших на бледной коже трактирщика. Его словно кромсали цирюльничьими ножницами или осколком стекла. Ран было с десяток, большая часть на плечах, несколько — на спине и руках. Один порез начинался на макушке и спускался до уха.
    — Вроде бы из тебя не должна идти кровь, Реши, — язвительно заметил Баст. — Ты же Бескровный, все такое.
    — Не верь всему, что слышишь в сказках, Баст. Они любят приврать.
    — Ну, с тобой все не так плохо, как я думал, — сказал Баст, насухо вытирая руки. — Хотя ты спокойно мог потерять кусок уха. Они были ранены, как тот, что напал на Картера?
    — Да я как-то не заметил, — ответил Коут.
    — Сколько их было?
    — Пятеро.
    — Пятеро? — ужаснулся Баст. — А сколько убил этот парень?
    — Он отвлек одного на время, — свеликодушничал Коут.
    — Анпауен, Реши, — сказал Баст, продевая в костяную иглу нечто куда более тонкое и ровное, чем кишка. — Ты должен быть мертв. Дважды.
    Коут пожал плечами:
    — Не в первый раз я должен был помереть, Баст, уже привык как-то.
    Баст склонился над работой.
    — Будет немного жечь, — сказал он, на удивление мягко касаясь раны. — Честно говоря, Реши, я не понимаю, как тебе так долго удается оставаться в живых.
    Коут снова пожал плечами и закрыл глаза.
    — Я тоже, Баст. — Его голос звучал устало и уныло.

    Несколько часов спустя дверь в комнату Коута, скрипнув, отворилась и внутрь заглянул Баст. Не услышав ничего, кроме размеренного дыхания, юноша неслышно прошел к кровати и склонился над спящим. Баст проверил цвет его щек, понюхал дыхание и легонько коснулся лба, запястья и впадинки под горлом, над сердцем.
    Затем Баст пододвинул к кровати кресло и сел, глядя на хозяина и слушая его дыхание. Помедлив мгновение, будто мать над спящим ребенком, убрал неправдоподобно рыжую прядь волос с его лица. И тихонько запел — чудная переливчатая мелодия звучала нежно, убаюкивающе:

    Странно зреть, как смертных души,
    Вспыхнув, гаснут день за днем,
    Зная: ветер их разрушит
    И уйдет своим путем.
    Поделиться бы огнем…
    Что в мерцании твоем?


    Голос Баста становился все тише. Наконец он умолк и застыл неподвижно, глядя, как тихо вздымается и опадает грудь хозяина в предрассветной тьме.

    ГЛАВА ШЕСТАЯ
    ЦЕНА ВОСПОМИНАНИЯ
    Только к вечеру следующего дня Хронист сошел по ступенькам в общий зал трактира «Путеводный камень». Бледный и нетвердо стоящий на ногах, он, однако, нес под мышкой свой плоский кожаный пенал.
    Коут сидел за стойкой, листая книгу.
    — О, наш нежданный гость! Как голова?
    Хронист пощупал затылок.
    — Немного кружится, когда поворачиваюсь слишком быстро. Но еще соображает.
    — Рад слышать, — сказал Коут.
    — Это… — Хронист замялся, оглядываясь. — Мы в Ньюарре?
    Коут кивнул:
    — Ты фактически стоишь в самом центре Ньюарра. — Он театрально взмахнул рукой: — Цветущая метрополия. Дом десятков и десятков.
    Опершись на стол для устойчивости, Хронист во все глаза уставился на рыжеволосого человека за стойкой.
    — Обгорелое Господне тело, — произнес он почти неслышно. — Неужели это в самом деле вы?
    Трактирщик озадаченно посмотрел на него:
    — Прошу прощения?
    — Я знаю, вы собираетесь все отрицать, — заторопился Хронист. — Но то, что я видел прошлой ночью…
    Трактирщик поднял руку, успокаивая его.
    — Прежде чем мы станем говорить о том, насколько ты повредился в уме после удара по голове, скажи-ка мне лучше, какова дорога в Тинуэй?
    — Что? — раздраженно переспросил Хронист. — Я направлялся вовсе не в Тинуэй. Я шел… ох. Ну, до прошлой ночи дорога была довольно трудной. Меня ограбили у Аббатсфорда, и с тех пор я иду пешком. Но оно того стоило, раз вы действительно здесь. — Писец бросил взгляд на меч, висящий над стойкой, и у него перехватило дыхание, а на лице появилось боязливое выражение. — Я не собираюсь причинять вам неприятностей, правда. Я здесь вовсе не из-за цены за вашу голову. — Он слабо улыбнулся. — Хотя какие неприятности могут быть вам от меня…
    — Отлично, — прервал его трактирщик, доставая белую льняную салфетку и протирая стойку, — Тогда кто ты?
    — Можешь называть меня Хронист.
    — Я не спрашивал, как тебя можно называть, — заметил Коут. — Как твое имя?
    — Деван. Деван Локииз.
    Коут перестал полировать стойку и взглянул на него:
    — Локииз? Так ты родня Герцогу… — Коут умолк и кивнул сам себе. — Ну, конечно. Не просто Хронист, а тот самый Хронист. — Он внимательно оглядел лысоватого писца с ног до головы. — Ну надо же! Сам великий разоблачитель.
    Хронист, явно довольный тем, что слава бежит впереди него, слегка расслабился.
    — Я вовсе не старался запутать вас. Я перестал думать о себе как о Деване много лет назад, просто оставил это имя позади. — Он многозначительно посмотрел на трактирщика: — Полагаю, вы знаете об этом не понаслышке…
    Коут проигнорировал вопрос:
    — Я много лет назад читал твою книгу «Особенности брачных игр драккусов обыкновенных». Просто глаза раскрывает юнцу с головой, полной сказок, — Он опустил взгляд и снова начал возить белой салфеткой по стойке, — Признаюсь, я был очень разочарован, узнав, что драконов не существует. Тяжелый урок для мальчика.
    Хронист улыбнулся:
    — Честно говоря, я и сам был немного разочарован. Я отправился искать легенду, а нашел ящерицу. Всего лишь ящерицу.
    — А теперь ты здесь, — подвел итог Коут. — Ты пришел доказать, что и меня не существует?
    Хронист нервически хохотнул:
    — Нет. Понимаете, до нас дошел слух…
    — «До нас»? — перебил его Коут.
    — Я путешествовал с вашим старым другом, со Скарпи.
    — Взял тебя под свое крылышко? — пробормотал Коут про себя. — Вот оно как… Ученичок Скарпи.
    — На самом деле скорее коллега.
    Коут бесстрастно кивнул:
    — Я мог ожидать, что он найдет меня первым. Вы оба любители сплетен.
    Улыбка Хрониста скисла, и он проглотил слова, готовые уже сорваться с губ, пытаясь взять себя в руки и вернуться к прежней спокойной манере.
    — Так что я могу для вас сделать? — Коут отложил салфетку и выдал свою лучшую трактирщицкую улыбку. — Выпить или перекусить? Комнату для ночлега?
    Хронист заколебался.
    — У меня здесь все есть. — Коут обвел широким жестом полки за стойкой. — Старое вино, мягкое и легкое? Медовуха? Темный эль? Сладкий фруктовый ликер? Слива, вишня, зеленое яблоко, ежевика? — Он поочередно указывал на бутылки, называя их. — Давайте же, наверняка вы чего-нибудь хотите!
    Широкая улыбка у него выходила слишком зубастой для дружелюбного трактирщика. А глаза становились все холоднее, жестче и злее.
    Хронист опустил взгляд.
    — Я подумал, что…
    — Ах, ты поду-у-мал, — язвительно протянул Коут, уже не стараясь улыбаться. — Я очень в этом сомневаюсь. Иначе ты бы подумал, — будто выплюнул он, — в какое опасное положение меня ставишь, приходя сюда.
    Хронист покраснел.
    — Я слышал, что Квоут ничего не боялся, — запальчиво возразил он.
    Трактирщик пожал плечами:
    — Ничего не боятся только священники да дурачки, а я всегда был с Богом не в лучших отношениях.
    Хронист нахмурился, уловив насмешку.
    — Послушайте, — заговорил он увещевательным тоном. — Я был чрезвычайно осторожен. Никто, кроме Скарпи, не знал, что я приеду. Я ни с кем о вас не говорил. Я даже не ожидал вас здесь найти.
    — Вообрази, как ты меня успокоил, — саркастически ввернул Коут.
    Хронист заметно пал духом:
    — Я первым признаю, что мой приход сюда был ошибкой… — Он сделал паузу, давая Коуту возможность возразить, но тот не стал спорить.
    Хронист тяжело вздохнул и продолжил:
    — Но что сделано, то сделано. Неужели вы даже не захотите…
    Коут покачал головой:
    — Это было слишком давно…
    — Даже двух лет не прошло, — запротестовал Хронист.
    — …и я не тот, кем был тогда, — продолжил Коут без паузы.
    — А кем же вы были тогда?
    — Квоутом, — коротко сказал он, отказываясь от всяких дальнейших объяснений. — Теперь я Коут и забочусь о своем трактире. Это значит, что пиво стоит три шима, а отдельная комната — медяк. — Он снова начал яростно полировать стойку. — Как ты сказал, «что сделано, то сделано». А сказки сами о себе позаботятся.
    — Но…
    Коут посмотрел на него, и на секунду Хронист увидел под злостью, горящей в его глазах, боль — свежую и кровоточащую, словно рана, слишком глубокая для исцеления. Затем Коут отвел глаза, и осталась одна только злость.
    — Что ты вообще можешь предложить мне более ценного, чем воспоминания?
    — Все считают вас мертвым.
    — Ты не понял, что ли? — Коут покачал головой, не зная, сердиться ему или смеяться. — В этом все и дело. Никто не ищет тебя, когда ты мертв. Старые враги не пытаются свести счеты. А люди не приходят, требуя сказок и историй, — едко закончил он.
    Хронист не желал сдаваться:
    — Некоторые говорят, что вы миф.
    — Я миф, — легко согласился Коут, театрально разводя руками. — Такой особый род мифа — который сам себя создает. Лучшие враки, что обо мне ходят, сочинил лично я.
    — Говорят, вы никогда не существовали, — мягко поправил его Хронист.
    Коут равнодушно пожал плечами, но его улыбка едва заметно поблекла.
    Почувствовав слабину, Хронист продолжил:
    — Некоторые истории рисуют вас просто рыжим убийцей.
    — Ну так я и он тоже. — Коут отвернулся, чтобы протереть полку за стойкой. Он снова пожал плечами, но уже не так непринужденно, как раньше. — Я убивал людей и существ, которые были больше чем люди. Каждый из них это заслужил.
    Хронист медленно покачал головой:
    — Истории говорят об «убийце», а не о «герое». Квоут Неведомый и Квоут Убийца Короля — два очень разных человека.
    Коут перестал тереть стойку, отвернулся и кивнул, не поднимая глаз.
    — Кое-кто даже говорит о новом чандриане. Очередной ужас в ночи. Его волосы красны, как кровь, которую он проливает.
    — Кому надо, знают правду, — сказал Коут, словно пытаясь убедить себя, но его голос прозвучал слабо и безнадежно, без всякой уверенности.
    Хронист деликатно усмехнулся:
    — Разумеется. Пока. Но вы как никто другой должны понимать, насколько тонка грань между правдой и ложью в красивой обертке. Между реальной историей и байкой для развлечения. — Хронист выдержал паузу, чтобы слова оставили след в голове собеседника. — И вы знаете, что побеждает со временем.
    Коут продолжал смотреть в стену, положив руки на полку и склонив голову, будто придавленный огромной тяжестью. Он не отвечал.
    Хронист, чуя победу, шагнул вперед:
    — Люди говорят о какой-то женщине…
    — Что они знают? — Голос Коута звучал жутко, как пила, проходящая сквозь кость. — Что они могут знать о случившемся? — Он говорил очень тихо, и Хронисту пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать.
    — Говорят, она… — Слова застряли во внезапно пересохшем горле Хрониста: в комнате повисла неестественная тишина.
    Коут по-прежнему стоял спиной, неподвижно, стиснув зубы в пугающем молчании. Его правая рука, запутавшаяся в белой салфетке, медленно сжималась в кулак.
    В двух десятках сантиметров от него лопнула бутылка. В воздухе разлился запах земляники и звон стекла. Маленький звук среди огромной тишины, но его оказалось достаточно, чтобы разбить молчание на множество мелких острых осколков. По спине Хрониста, вдруг осознавшего, какую опасную игру он затеял, пробежал холодок.
    «Так вот в чем разница: рассказывать легенду или находиться в ней, — подумал он. — В страхе».
    Коут резко обернулся.
    — Что любой из них может знать о ней? — тихо спросил он.
    У Хрониста перехватило дыхание: трактирщицкая безмятежность треснула, как разбитая маска. Затравленный, полубезумный взгляд Коута блуждал между этим миром и иным, полным воспоминаний.
    Хронист припомнил подробности услышанной как-то истории, одной из многих. В ней говорилось о том, как Квоут ушел искать свою любовь. Ему удалось обмануть демона и получить ее, но, когда она уже была в его объятиях, Квоуту пришлось сражаться с ангелом, чтобы ее удержать.
    «Я верю, — внезапно понял Хронист. — Если раньше это была только сказка, то теперь я могу в нее поверить. Это лицо человека, убившего ангела».
    — Что любой из них может знать обо мне? — произнес Коут с холодной яростью в голосе. — Что они вообще могут знать об этом?
    Он сделал короткий гневный жест, словно вбирающий в себя все вокруг: разбитую бутылку, стойку, весь мир.
    Хронист сглотнул, чтобы смягчить пересохшее горло:
    — Только то, что им рассказали.
    «Та, та, та-та» — капли ликера из разбитой бутылки дробно заплясали по полу.
    — Ха-а-а, — выдохнул Коут. «Та-та, та, та». — Умно. Ты хочешь использовать мой лучший трюк против меня: отдать в заложники мою историю.
    — Я хочу рассказать правду.
    — Ничто, кроме правды, не может меня сломать. Есть ли что-нибудь немилосерднее правды? — Его лицо скривилось в горькой насмешливой улыбке.
    Какое-то время тишину нарушал только стук капель по полу.
    Наконец Коут вышел в дверь за стойкой. Хронист остался стоять посреди пустой комнаты, гадая, отвергли его предложение или нет.
    Через несколько минут Коут вернулся с ведром мыльной воды. Не глядя в сторону писца, он начал аккуратно, методично перемывать бутылки. Коут брал их по одной, протирал донышки от земляничного вина и выставлял на стойку — между собой и Хронистом, словно они могли защитить его.
    — Значит, ты отправился за мифом, а нашел человека, — произнес он ровным тоном, не поднимая глаз. — Слушал легенды и истории, а теперь хочешь знать всю правду.
    Просияв от облегчения, Хронист положил свой пенал на стол, удивляясь легкой дрожи в руках.
    — Мы пронюхали о тебе некоторое время назад. Дошел слух. На самом деле я и не предполагал… — Хронист запнулся, внезапно смутившись. — Я думал, вы сильно старше.
    — Так и есть, — сказал Коут. Хронист обескураженно открыл рот, но трактирщик тут же продолжил: — Что привело тебя в этот никчемный Уголок мира?
    — Встреча с графом Бейди-Брютским, — ответил Хронист, приосаниваясь, — Через три дня, в Трейе.
    Трактирщик отвлекся от протирания.
    — Ты собираешься добраться до графского замка за четыре дня? — спросил он.
    — Я уже опаздываю, — признался Хронист. — Мою лошадь отобрали у Аббатсфорда. — Он посмотрел в окно на темнеющее небо. — Но я готов немного не поспать. А утром уберусь с ваших глаз долой.
    — О нет, я не хочу лишать вас драгоценного сна, — саркастически отозвался Коут, его взгляд снова сделался жестким. — Я могу рассказать всю свою историю на одном дыхании. — Он откашлялся: — «Я выступал перед публикой, путешествовал, любил, терял, доверял и познал предательство» — запиши это и сожги, все равно пользы никакой.
    — Не надо так говорить, — быстро сказал Хронист. — Мы можем поработать целую ночь, если хотите. И еще пару часов утром…
    — Как мило! — огрызнулся Коут. — На всю мою историю ты даешь мне один вечер? Ни времени собраться с мыслями, ни подготовки? — Его губы сжались в тонкую линию. — Нет. Езжай развлекайся со своим графом. Мне это не подходит.
    Хронист быстро сказал:
    — Если вы уверены, что понадобится…
    — Да. — Коут веско припечатал бутылку к стойке. — Лучше всего сказать, что мне понадобится куда больше времени. А сегодня ты ничего не получишь. Настоящей истории нужно время на подготовку.
    Хронист нахмурился и нервно почесал голову.
    — Я могу посвятить вашей истории и завтрашний день… — Он замялся, видя, что Коут качает головой. После паузы он начал снова, будто уговаривая сам себя: — Если мне удастся найти лошадь в Бейдне, я смогу уделить вам весь завтрашний день, почти всю ночь и часть следующего дня. — Он потер лоб. — Я ненавижу ездить ночью, но…
    — Мне нужно три дня, — сказал Коут. — Это совершенно точно.
    Хронист побледнел:
    — Но… граф!
    Коут пренебрежительно отмахнулся.
    — Никому не требуется три дня, — твердо заявил Хронист. — Я беседовал с Ореном Велсайтером. С самим Ореном Велсайтером. Ему восемьдесят лет, а сделал он на все двести. На пятьсот, если считать россказни о нем. Он сам искал меня, — подчеркнул писатель. — Даже ему понадобилось всего два дня.
    — Таково мое условие, — заявил трактирщик. — Я сделаю это хорошо или не буду делать вовсе.
    — Подождите! — внезапно просиял Хронист. — Я тут подумал обо всем этом, — продолжил он, поражаясь собственной глупости. — Я просто посещу графа и вернусь. И тогда у вас будет сколько угодно времени. Я могу даже привезти с собой Скарпи.
    Коут бросил на Хрониста взгляд, исполненный глубочайшего презрения.
    — С какой стати ты вдруг решил, что я все еще буду здесь, когда ты вернешься? — издевательски спросил он. — И если уж на то пошло, почему ты думаешь, что тебе позволят так просто уйти отсюда с тем, что ты знаешь?
    Хронист словно окаменел:
    — Вы… — Он сглотнул и продолжил: — Вы имеете в виду…
    — История займет три дня, — прервал его Коут. — Начиная с завтрашнего. Вот что я имею в виду.
    Хронист закрыл глаза и провел рукой по лицу. Граф, разумеется, будет в ярости. Страшно представить, чего будет стоить вновь завоевать его расположение. И все же…
    — Если это единственный способ получить вашу историю, я согласен.
    — Рад слышать. — Трактирщик смягчился и даже чуть улыбнулся. — А что, три дня — это действительно так необычно?
    Хронист снова принял важный вид:
    — Три дня — это достаточно необычно. Но опять же… — Важность постепенно утекала из него. — Опять же. — Он махнул рукой, будто признавая бессилие и бесполезность слов. — Вы ведь Квоут!
    Человек, называвший себя Коутом, взглянул на него поверх бутылок. На его губах играла широкая улыбка. В глазах играла искра. Он казался выше.
    — Да уж, не кто-нибудь, — сказал Квоут, и его голос прозвенел металлом.

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ
    О НАЧАЛАХ И ИМЕНАХ ВСЕХ ВЕЩЕЙ
    В трактир «Путеводный камень» лился солнечный свет — ласкающий свежий, очень подходящий для любых начинаний. Он скользнул по лицу мельника, запускавшего водяное колесо. Осветил горн, который снова разжигал кузнец после четырех дней работы по холодному металлу. Огладил тяжеловозов, запряженных в фургоны, и лезвия серпов, остро поблескивающих и готовых к работе.
    Внутри «Путеводного камня» свет упал на лицо Хрониста и высветил чистую страницу, ожидающую начала истории. Свет перетек через стойку, выпустил тысячи крошечных радужных начал из цветных бутылей и вскарабкался по стене к мечу, словно ища одно — последнее — начало.
    Но когда луч коснулся меча, ничего не изменилось. Свет, отразившийся от клинка, был тусклым, выхолощенным и старым как мир. Глядя на него, Хронист прочувствовал всеми фибрами: пусть сейчас и самое начало дня, но на дворе уже поздняя осень и становится все холоднее. Меч светился знанием, что рассвет — очень маленькое начало по сравнению с концом сезона и концом года.
    Хронист с трудом оторвал взгляд от меча, услышав, что Квоут задал какой-то вопрос, но не разобрав, какой именно.
    — Прошу прощения?
    — Как обычно люди поступают со своими историями? — повторил Квоут.
    Хронист пожал плечами:
    — Большинство просто рассказывают, что помнят. Позже я располагаю события в нужном порядке, удаляю лишнее, проясняю, упрощаю и все такое.
    Квоут нахмурился:
    — Я не думаю, что это подойдет.
    Хронист смущенно улыбнулся:
    — Рассказчики все разные. Они предпочитают, чтобы их истории оставались без изменений, но хотят также заинтриговать публику. Я обычно слушаю, а записываю позже. У меня почти абсолютная память.
    — Почти мне не подходит. — Квоут прижал палец к губам. — Как быстро ты можешь писать?
    Хронист понимающе улыбнулся:
    — Быстрее, чем человек может говорить.
    Квоут поднял бровь:
    — Хотел бы я посмотреть на это.
    Хронист открыл свой пенал и извлек оттуда пачку тонкой белой бумаги и бутылочку чернил. Аккуратно все разложив, он обмакнул перо в чернильницу и выжидающе посмотрел на Квоута.
    Квоут наклонился вперед и быстро заговорил:
    — Я. Мы. Он. Она. Я был. Он был. Они будут. — Перо Хрониста плясало и чиркало по бумаге, а Квоут наблюдал за ним. — Я, Хронист, здесь признаюсь, что не умею ни читать, ни писать. Ленивый. Непочтительный. Болтун. Кварц. Лак. Эгголиант. Лин та Лу сорен хеа. «В Фаэтоне вдова молодая жила, в добродетели твердая, ровно скала. И призналась она, что желаньем больна…» — Квоут наклонился еще сильнее, наблюдая, как пишет Хронист. — Интересно… Ладно, можешь остановиться.
    Хронист снова улыбнулся и вытер перо тряпочкой. На листе перед ним красовалась единственная строчка непонятных символов.
    — Какой-то шифр? — вслух восхитился Квоут. — Очень аккуратно сделано. Могу поспорить, ты не много страниц портишь.
    Он повернул листок к себе, чтобы лучше рассмотреть запись.
    — Я никогда не порчу страницы, — самодовольно заявил Хронист.
    Квоут кивнул, не отрывая взгляда от листа.
    — А что значит «эгголиант»? — поинтересовался Хронист.
    — Хм! Да ничего. Я его придумал. Хотел посмотреть, запнешься ли ты на незнакомом слове. — Он потянулся и придвинул стул поближе к Хронисту. — Как только ты покажешь мне, как это читать, мы можем начинать.
    На лице Хрониста нарисовалось глубокое сомнение.
    — Это очень сложно… — начал он, но, видя, что Квоут нахмурился, вздохнул: — Я попробую.
    Хронист набрал побольше воздуха и начал писать символы в строчку, Рассказывая:
    — В речи мы используем около пятидесяти различных звуков. Я присвоил каждому из них символ, состоящий из одной или двух черт. Все логично устроено. Я могу, пожалуй, записать даже язык, которого не понимаю. — Он ткнул пером: — Это различные гласные звуки.
    — Все вертикальные линии, — сказал Квоут, внимательно глядя на страницу.
    Хронист запнулся, выбитый из колеи.
    — Ну… да.
    — Тогда согласные будут горизонтальными? И будут сочетаться вот так? — Взяв перо, Квоут сделал несколько собственных линий на странице. — Умно. Получается не больше двух-трех на слово.
    Хронист молча наблюдал за Квоутом, тот ничего не замечал, погрузившись в рисование.
    — Если это «она», тогда это должны быть звуки «а». — Он показал на группу черточек, написанных Хронистом. «А, ай, аэ, ау». Значит, эти — «о», — кивнул сам себе Квоут и вложил перо в руку Хрониста. — Покажи теперь согласные.
    Хронист ошеломленно записал согласные, называя их. Через минуту Квоут взял перо и стал писать сам, попросив потерявшего дар речи Хрониста поправить, если он ошибется.
    Хронист смотрел и слушал, как Квоут исписывает лист. От начала до конца весь процесс занял около пятнадцати минут. Квоут не сделал ни одной ошибки.
    — Чрезвычайно эффективная система, — одобрил Квоут. — Очень логичная. Ты сам ее разработал?
    Хронист долго молчал, глядя на ряды значков на листе. Наконец, не отвечая Квоуту, он спросил:
    — Вы действительно выучили темью за один день?
    Квоут чуть улыбнулся:
    — Это старая история. Я почти уж и забыл. На самом деле это заняло полтора дня. Полтора дня без сна. А почему ты спрашиваешь?
    — Я слышал об этом в Университете. И никогда не верил. — Хронист посмотрел на страницу, исписанную его шифром — но аккуратным почерком Квоута. — Всю?
    — Ну конечно же нет, — раздраженно отмахнулся Квоут. — Только часть. Довольно большую часть, если быть точным, но я не верю, что можно узнать все о чем бы то ни было — особенно о языке.
    Он потер руки:
    — Ну, ты готов?
    Хронист потряс головой, пытаясь прийти в себя от изумления, положил перед собой новый лист бумаги и кивнул.
    Квоут поднял руку, чтобы Хронист не записывал, и заговорил:
    — Я никогда не рассказывал эту историю раньше и сомневаюсь, что расскажу еще хоть раз. — Он наклонился вперед в своем кресле. — Прежде чем мы начнем, ты должен запомнить, что я из эдема руэ. Мы рассказывали истории еще до того, как сгорела Калуптена. Раньше, чем появились книги. Раньше, чем появилась музыка. Когда зажегся первый огонь, мы, руэ, сидели вкруг него, сочиняя в мерцающем свете легенды.
    Квоут кивнул писцу:
    — Я знаю твою репутацию великого собирателя историй и описателя событий. — Взгляд Квоута сделался жестким, словно кремень, и острым, как осколок стекла. — При всем том не считай возможным изменить хотя бы слово в моем рассказе. Если тебе покажется, что я запутался или отклонился от темы, вспомни, что истинные истории редко избирают самый прямой путь.
    Хронист мрачно кивнул, пытаясь вообразить разум, расколовший его шифр за какие-то четверть часа, — ум, который смог за день выучить чужой язык.
    Квоут мягко улыбнулся и оглядел комнату, словно запечатлевая ее в памяти. Хронист обмакнул перо в чернила, и Квоут, опустив взгляд на свои сложенные руки, умолк на три долгих вдоха.
    Наконец он заговорил.

    — В каком-то смысле все началось, когда я услышал, как она поет. Как ее голос сплетается и соединяется с моим. Ее голос был отражением ее души: дикий и неистовый, как пламя, острый, будто битое стекло, свежий и чистый, словно клевер. — Квоут покачал головой. — Нет. Все началось в Университете. Я пришел учиться магии — той магии, о которой толкуют в сказках и легендах. Как у Таборлина Великого. Я хотел знать имя ветра. Я жаждал огня и молнии. Я желал получить ответы на десять тысяч вопросов и доступ в их архивы. Но то, что я нашел в Университете, разительно отличалось от легенд, и я был сильно разочарован. Но я думаю, что истинное начало кроется в том, что привело меня в Университет. Внезапные огни в сумерках. Человек с глазами как лед на дне колодца. Запах крови и паленого волоса. Чандрианы. — Он кивнул сам себе: — Да, полагаю, именно там все и начинается. Это во многом история о чандрианах.
    Квоут потряс головой, словно избавляясь от какой-то мрачной мысли.
    — Но, пожалуй, стоит углубиться в прошлое еще дальше. Если должно получиться что-то вроде книги моих деяний, я могу потратить на это время — пусть выйдет не слишком лестно, зато правдиво.
    Но что бы сказал мне отец, если бы услышал, как я рассказываю свою историю? «Начни с начала» — вот что. Итак, раз уж у нас будет рассказ, пусть он строится по всем правилам.
    Квоут выпрямился в своем кресле.
    — В начале, насколько я знаю, мир был вызван из безымянной пустоты Алефом, который дал всему сущему имена. Впрочем, по другой версии, все вещи уже обладали именами, а он их только узнал.
    Хронист чуть усмехнулся, не поднимая глаз от работы и не переставая писать.
    Квоут и сам улыбнулся:
    — Я вижу, ты смеешься. Очень хорошо, для простоты будем считать, что я — центр вселенной, и таким образом пропустим бесчисленное множество скучных историй: возвышения и падения империй, саги о героических деяниях, баллады о трагической любви… Лучше поспешим к единственной по-настоящему важной истории. — Его улыбка стала еще шире. — Моей.

    Мое имя Квоут: К-в-о-у-т — с маленьким придыханием в конце. Имена имеют большое значение, потому что много говорят о нас. У меня было больше имен, чем вправе иметь человек.
    Адем называют меня Маэдре, что, в зависимости от произношения, означает «Пламя», «Гром» или «Сломанное Дерево».
    Почему «Пламя» — ясно всякому, кто меня видел. У меня рыжие волосы, ярко-рыжие. Если бы я родился на пару веков раньше, меня бы наверняка сожгли как демона. Я стригу их коротко, но это не помогает: они топорщатся сами по себе, и кажется, словно я горю.
    «Гром» я отношу на счет моего сильного баритона и приличной сценической подготовки в раннем возрасте.
    «Сломанному Дереву» я никогда не придавал особого значения. Хотя сейчас, оглядываясь назад, думаю, что его можно считать в какой-то мере пророческим.
    Мой первый наставник называл меня э'лир, потому что я был умен и знал это. Моя первая любовница звала меня Дулатор, потому что ей нравилось, как звучит это слово. Меня также называли Теникар, Легкая Рука и Шестиструнник. Меня именовали Квоутом Бескровным, Квоутом Неведомым и Квоутом Убийцей Короля. Я заслужил все эти имена. Купил их и заплатил за покупку.
    Но рос я просто Квоутом. Отец однажды сказал мне, что это значит «знать».
    Конечно, меня называли еще многими словами. Среди них много непристойных, но незаслуженных очень мало.
    Я похищал принцесс у королей, спящих под землей. Я сжег дотла городок Требон. Я провел ночь с Фелуриан и ушел, сохранив жизнь и здравый рассудок. Меня исключили из Университета в таком возрасте, в каком большинство людей еще не успевают туда поступить. Я ходил при лунном свете по тропам, о которых другие не осмеливаются говорить даже ясным днем. Я говорил с богами, любил женщин и писал песни, заставлявшие рыдать менестрелей.
    Возможно, вы слышали обо мне.

    ГЛАВА ВОСЬМАЯ
    ВОРЫ, ЕРЕТИКИ И ШЛЮХИ
    Если эта история должна быть чем-то вроде книги моих деяний, нужно начать с начала — с того, кто я на самом деле такой. Для этого следует вспомнить, что, прежде чем стать кем-либо еще, я был одним из эдема руэ.
    Вопреки всеобщему заблуждению, не все странствующие актеры относятся к руэ. Моя труппа не была жалкой кучкой фигляров, показывающих за пенни трюки на перекрестках или поющих за ужин. Мы были придворными актерами, людьми лорда Грейфеллоу. Во многих городках наш приезд становился большим событием, чем праздник Середины Зимы и Солинадские игрища, вместе взятые. В нашей труппе было не меньше восьми фургонов, а артистов больше двух десятков: актеры и акробаты, музыканты и фокусники, жонглеры и шуты — вся моя семья.
    Вряд ли вы когда-нибудь видели лучшего актера и музыканта, чем мой отец. А моя мать обладала удивительным даром слова. Оба они были красивы: темноволосые и смешливые — и руэ до мозга костей. Этим уже все сказано.
    Пожалуй, только стоит добавить, что моя мать была благородной дамой — до того, как стала бродячей артисткой. По ее рассказам, мой отец сманил ее из «убогого, тоскливого ада» дивной музыкой и еще более дивными речами. Могу только предполагать, что она имела в виду Три Перекрестка: когда я был совсем мал, мы ездили туда навестить родственников. Один раз.
    Мои родители не были по-настоящему женаты — я имею в виду, они не позаботились узаконить свои отношения в какой-либо церкви. Меня этот факт совершенно не смущает. Они считали себя женатыми и не видели особого смысла объявлять об этом какому-либо правительству или богу. Я уважаю это. По правде говоря, они выглядели куда более преданными и любящими супругами, чем многие официально женатые пары, которые мне встречались с тех пор.
    Нашим покровителем был барон Грейфеллоу, его имя открывало многие двери, обычно закрытые для эдема руэ. В благодарность мы носили его цвета: серый и зеленый — и способствовали укреплению славы Грейфеллоу во всех краях, до которых добирались. Раз в год мы проводили два оборота в замке патрона, развлекая его самого с домочадцами.
    Это было счастливое детство — расти посреди вечной ярмарки. Во время долгих переездов между городами отец читал мне классические монологи. Декламировал он в основном по памяти, и его голос раскатывался по дороге на четверть километра. Я помню и чтение вместе, где я вступал на вторых ролях. Отец поощрял меня произносить особенно удачные отрывки самому, и я научился ценить хорошо сказанное слово.
    С матерью мы вместе сочиняли песни. В остальное время мои родители разыгрывали романтические диалоги, а я повторял за ними по книгам. Иногда мне это казалось чем-то вроде игры. Плохо же я понимал, как ловко меня учили.
    Я рос любознательным ребенком — скорым на вопросы и всегда готовым учиться. Поскольку моими учителями были акробаты и актеры, мне никогда не приходилось бояться уроков, как большинству детей.
    Дороги в те дни были хороши, но осторожные люди все равно, ради пущей безопасности, путешествовали вместе с нашей труппой. Они пополняли и расширяли мое образование. Эклектическим рассуждениям о законе Содружества я научился у странствующего адвоката, слишком пьяного — или самодовольного, — чтобы замечать, что читает лекции восьмилетнему мальчишке. Я выучился понимать лес у охотника по имени Лаклис, который путешествовал с нами почти целый сезон.
    Я изучил омерзительную закулисную кухню королевского двора в Модеге с помощью… куртизанки. Мой отец всегда говорил: «Называй щуку щукой, а лопату лопатой. Но шлюху всегда зови леди. Их жизнь нелегка, а вежливость никому еще не вредила».
    Гетера едва уловимо пахла корицей и в мои девять лет казалась мне необычайно привлекательной, хоть я еще не догадывался почему. Она учила меня никогда не делать втайне того, о чем я бы не захотел говорить публично, и предостерегала от разговоров во сне.
    А затем появился Абенти, мой первый настоящий учитель. Он научил меня большему, чем все остальные, вместе взятые. Если бы не он, я бы никогда не стал тем, кем стал.
    Не держите на него зла. Он хотел как лучше.

    — Вам придется проехать дальше, — сказал мэр. — Разбейте лагерь за городом, и никто вас не потревожит, если вы не затеете драку или не сбежите с чем-нибудь, вам не принадлежащим, — Он адресовал моему отцу многозначительный взгляд, — А назавтра продолжайте свой веселый путь. Никаких представлений. От них больше беды, чем пользы.
    — Но у нас есть лицензия, — возразил мой отец, доставая из внутреннего кармана куртки сложенный лист пергамента, — Мы просто обязаны давать представления.
    Мэр отрицательно затряс головой и даже не шевельнулся, чтобы взглянуть на наше уведомление о покровительстве.
    — Народ от этого буянит, — заявил он, — В прошлый раз во время пьесы разразился жуткий скандал — перепили да разволновались. Народ сорвал двери таверны и переломал столы. А она, знаете ли, принадлежит городу. И все расходы по ремонту тоже несет город.
    К этому времени наши фургоны уже начали привлекать внимание. Трип принялся жонглировать. Марион с женой разыгрывали импровизированное кукольное представление. Я наблюдал из фургона за отцом.
    — Мы, разумеется, не хотели бы обидеть вас или вашего покровителя, — сказал мэр. — Тем не менее, город вряд ли может себе позволить еще один такой вечерок. Как жест доброй воли я готов предложить каждому по медяку: скажем, двадцать пенни — чтобы вы просто продолжили путь и не доставляли нам здесь беспокойства.
    Здесь следует заметить, что двадцать пенни могли показаться приличной суммой для какой-нибудь маленькой нищенской группы, едва сводящей концы с концами. Но для нас это было попросту оскорбительно. Ему следовало бы предложить нам сорок за одно только вечернее выступление, не говоря уже о предоставлении питейного зала в наше полное распоряжение, хорошем ужине и ночевке в трактире. Последнее мы бы с благодарностью отвергли, поскольку в их постелях наверняка было полно вшей, а в наших фургонах — нет.
    Хотя мой отец был удивлен и оскорблен, но не подал и виду.
    — Собирайтесь! — крикнул он через плечо.
    Трип рассовал свои шары по многочисленным карманам, даже не рисуясь перед публикой. Несколько десятков горожан заголосили разочарованным хором, когда куклы остановились на середине трюка и попрятались в ящики. Мэр с видимым облегчением вытащил кошелек и извлек оттуда два серебряных пенни.
    — Я непременно расскажу барону о вашей щедрости, — сказал отец ровно в тот момент, когда мэр вложил деньги в его руку.
    Мэр замер:
    — Барону?
    — Барону Грейфеллоу. — Отец сделал паузу, ища искру узнавания на лице мэра. — Лорд восточных болот, Худумбрана-у-Тирена и Вайдеконтских холмов. — Он обозрел горизонт. — Ведь мы еще не выехали из Вайдеконтских холмов, правда?...

    Библиотека Старого Чародея

    Источник - http://www.oldmaglib.com/books/2700.


    Комментарии:
    Информация!
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Наверх Вниз