• ,
    Лента новостей
    Опрос на портале
    Облако тегов
    crop circles (круги на полях) ufo нло «соотнесенные состояния» АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ Альтерверс Англия и Ватикан Атомная энергия Борьба с ИГИЛ Брайс Де Витт ВОВ Венесуэла Военная авиация Вооружение России Восточный ГМО Газпром. Прибалтика. Геополитика Два мнения о развитии России Ельцин Жизнь с точки зрения науки Законотворчество Информационные войны Историческая миссия России История История оружия Источники энергии Космология Крым Культура. Археология. МН -17 Малороссия Мегалиты Металлы и минералы Мировое правительство Мировые финансы Народная медицина Наука Наука и религия Научная открытия Научные открытия Нибиру Новороссия Опозиция Оппозиция Оружие России Османская империя Песни нашего века Подлинная история России Политология Президентские выборы в США Природные катастрофы Пространство и Время Птах Реформа МВФ Роль России в мире Романовы Российская экономика Россия Россия и Запад Россия. Космические разработки. СССР США Синяя Луна Сирия Сирия. Курды. Старообрядчество Тартария Творчество наших читателей Украина Украина - Россия Украина и ЕС Холодная война Хью Эверетт Церковь и Власть Человек Экономика России Энергоблокада Крыма Юго-восток Украины Южный поток безопасность борь великаны. грядущая война информационная безопасность исламизм историософия масоны международные отношенияufo многомирие нло нло (ufo) общественное сознание сказки сказкиПтаха социальная фантастика фантастическая литература физика философия футурология юмор
    Реклама. Яндекс
    Реклама. Яндекс
    Погода
    Александр Рудазов: Конец сказки (фрагмент книги)

     Александр Рудазов

    Конец сказки

    Еще одно, последнее сказанье —

    И летопись окончена моя,

    Исполнен долг, завещанный от бога

    Мне, грешному. Недаром многих лет

    Свидетелем господь меня поставил

    И книжному искусству вразумил…

    Александр Сергеевич Пушкин

    ГЛАВА 1

    По Костяному Дворцу гуляли сквозняки. Все окна стояли распахнуты, словно зима уже закончилась.

    Да и то сказать — теплая она выдалась в этом году, на диво теплая. Карачун уж расстарался, поутишил вьюги с буранами. На землях русов сейчас еще сугробы лежат, а в Кащеевом Царстве травка зеленеет, почки набухают, птицы перелетные с полудня воротились.

    По первым проталинам двинулись к древнему дворцу-граду и путники. Верные Кащея данники да чужинцы из дальних краев. Ломали они шапки пред царем нежити, поклоны били земные, подарочками кланялись. Всяк искал предстать перед железным троном и услышать из сих хладных уст одно только слово: «Живи».

    Слухи о грядущей войне-то ширились. Все больше полчищ скапливалось вокруг Костяного Дворца, все новые приходили чудища и дивьи люди. Татаровьины, псоглавцы, людоящеры, навьи, горные карлы, черные мурии, караконджалы да и те, кого вовсе поименовать трудно.

    И каждому хотелось, чтоб его эта гроза миновала. Чтоб не явилась в его земли несметная рать. Чтоб помиловал его царь Кащей, сжалился.

    Если не считать русов и булгар, челобитчиков прислали почитай все окрестные народы. С полуночи пришли ненцы, с заката — чудины, с полудня — удмурты, с восхода — вогулы и обские люди.

    А из самых дальних краев явился почтенный Ибрагим ибн Мустафа аль-Багдади. Сей доблестный, хотя и немолодой уже муж был сарацинским купцом. На своем веку он совершил несколько путешествий, побывав в индийской земле, малайском царстве и на жарких удивительных островах.

    Теперь же он совершил совсем другое путешествие. Не по морю, но по суше, не на полудень, но на полуночь. Со своими верными слугами прошел землями Аббасидов и Айюбидов, пересек горы Кавказские, преодолел бескрайнее Дикое Поле, побывал в богатой Булгарии и достиг наконец Кащеева Царства.

    Зачарованной страны, о которой в родном его Багдаде и слышали-то немногие.

    Поскольку путь предстоял долог и труден, славный купец не стал брать товаров тяжелых и склонных к порче. Привез он в Кащеево Царство дорогие шелка, чашки тончайшего фарфора, бесценные перец, корицу и гвоздику да сундучок камня лазурита.

    Счастлив был в пути купец. Миновали его и звериные клыки, и разбойничьи сабли, и жестокие морозы. Продрался он сквозь дремучие полуночные леса, достиг заветного царства и распродал все с хорошим прибытком. Зазвенели в его ларце динары и дукаты, солиды и номисмы. Немало богат стал Ибрагим.

    Жалел он только, что не сторговал ни единой местной монетки. Татаровьины, псоглавцы и людоящеры платили за его диковины щедро, да все златом-серебром из других стран. Собственной монеты, вышло уж так, в Кащеевом Царстве не чеканят.

    Раньше вроде бы пытались чеканить, да только не из драгоценных металлов или хоть из меди, а почему-то из железа. И было это давным-давно — все с тех пор изржавели, наверное.

    Ну да ладно. Все равно местную монетку Ибрагим искал не ради прибыли, а просто как диковинку. Хотелось вернуться домой, показать ее, похвалиться — вот где побывал, дескать.

    Но не вышло так и не вышло.

    Все равно золото в его ларце надолго не задержалось. Тут же пустил его купец снова в дело, взял уже здешних товаров — да таких, что в полуденных землях и не видывали.

    Сверкающие камни из недр Каменного Пояса. Изделия из зубов громадных земляных оленей. Булатные клинки работы горных карл.

    А за самым главным купец отправился к самому царю, в Костяной Дворец. Долго обивал пороги, долго искал встречи, долго улещивал Кащеевых визирей — но вот добрался наконец, предстал перед железным троном.

    И выложил у его подножия содержимое самого заветного вьюка, с самыми редкими вещицами. Чудесами со всех концов света.

    Были там шелка столь тонкие, что накинь — и не заметишь. Была сабля узорчатой дамасской стали, способная оный шелк на взмахе рассечь. Была затвердевшая жижа ремесленная из плодов заморских.

    И невольница. Черноглазая Айгуль. Прекраснейшая из дев Басры. До Ибрагима доходили слухи, что царь Кащей до женской красы небывало охоч, а сераль его превзойдет даже султанский.

    Уж верно прелести Айгуль придутся ему по нраву.

    Так думал Ибрагим, пока не увидал царя Кащея воочию. На троне восседал иссохший старец в черном саване. Такой дряхлый на вид, что удивительно, как он еще движется-то сам, отчего не в постели лежит. Пергаментную сизую кожу покрывали струпья, седая борода достигала пояса, щеки и нос провалились так, что лицо казалось черепом.

    Лысую макушку Кащея увенчивала корона. Тонкий венец о двенадцати зубцах. Да не золотой, не серебряный — железный.

    Не такие обычно носят повелители держав.

    Да и одет Кащей был скромно, не пышно. Встреть Ибрагим его в Багдаде — никак не признал бы одного из богатейших владык. Принял бы за бродячего дервиша.

    Очень старого и очень больного.

    Но сейчас он был готов лизать этому иссохшему старцу чувяки. Выложив перед ним свои сокровища, купец с надеждой ждал. Затаил дыхание, ловя каждый взгляд Кащея, каждое движение.

    А тот медлил. Равнодушно оглядывал поднесенные дары, сверлил их холодными очами.

    Красавица Айгуль при виде своего нареченного тоже притихла, сжалась в комочек. А по дороге-то была весела, птичкой щебетала. Расспрашивала, каков Кащей собой, пригож ли, доблестен ли. Любопытствовала, отчего его Бессмертным прозвали.

    Теперь видно отчего. По облику-то ему лет сто. Никто здесь, верно, и не помнит, когда этими землями правил кто иной.

    — Что скажешь, о повелитель? — робея, спросил Ибрагим. — По нраву ли тебе мои дары? Умягчили ли они твое сердце?

    Кащей продолжал таращиться змеиными глазами.

    А вот его визири перешептывались, разглядывали заморские диковины. Тугарин, ага людей-ящериц, с интересом смотрел на саблю. Одноглазый Соловей-паша облизывался на сладкую жижу. Старичок Джуда сладострастно улыбался Айгуль.

    А Яга-ханум, оборванная старуха в лохмотьях, сразу же схватилась за шелка. Цапнула роскошную пурпурную шаль, накинула себе на плечи и пошла павой, гордо цыкая зубом.

    — Носи на здоровье, бабушка, — чуть запоздало произнес Ибрагим.

    — А и поношу, и поношу, — добродушно произнесла Яга-ханум, поводя кривым носом. — Ай, удружил, касатик, удружил. А нет ли у тебя там еще чего хорошенького, милок? Шта там у тебя за пазухой? Чую, медком пахнет!

    — Кажется тебе это, бабушка! — схватился за грудь купец. — Нет там у меня ничего!

    — А теперь чую, [цензура] пахнет! — окрысилась старуха. — Перед Кащеем-батюшкой врешь и не краснеешь, собакин сын!

    — Оставь его, Яга, — разомкнул губы Кащей. — Ты заинтересовал меня, купец. Ко мне не так уж часто являются из тридевятых царств вроде твоего. Причем не с мечом, не с желанием убить, а с щедрыми дарами. Я принимаю твои подношения. Что ты хочешь за них? Наградить ли тебя звонкой монетой или даровать шубу с царского плеча?

    — Не нужно мне ни злата, ни каменьев драгоценных! — смело произнес Ибрагим. — А вот дай ты мне лучше, царь Кащей, что-нибудь из диковин своих волшебных! Слышал я, вещей чудесных у тебя немало! Подари мне одну любую — век осанну тебе петь стану!

    Кащей медленно кивнул. Хлопнув в ладоши, он произнес:

    — Без осанны твоей я как-нибудь проживу. Но, проделав столь долгий путь, ты заслужил награду. За твои сокровища я отдарюсь одним волшебным предметом. Выбирай, который желаешь получить.

    По воле бессмертного царя в залу доставили пять вещиц. Невзрачных, простых на вид, но неизмеримо более дорогих, чем все сокровища, что привез Ибрагим. Купец понял это сразу, смекнул с первого взгляда — и его глаза зажглись жадностью.

    Первой Кащей показал ему круглую шелковую шапочку с костяной пуговичкой. Была та ладно скроена, невесома, но главное, что в ней было ценно — чудесное свойство. По велению Кащея невольница Айгуль надела ее на прелестную головку и… исчезла.

    Не до конца исчезла, конечно, не по-настоящему. Стала незримой, прозрачной как воздух. Изумленный Ибрагим даже протянул руки, пощупал — и наткнулся на мягкое, приятное.

    — Диковина какая, диковина!.. — заахал он, бережно беря шапку-невидимку.

    Да уж, за такое и сундука золота не пожалел бы купец. Только вот… маловата шапочка-то оказалась. На женскую головку явно шилась. И так Ибрагим мостил ее, и эдак — не налезала должным образом. Не срабатывало волшебство.

    — Эхма… — вздохнул купец. — Нет, повелитель, не по мне эта шапка. Пусть ее другие носят.

    — Как знаешь, — пожал плечами Кашей. — Возьми ее тогда ты, Яга.

    Яга от шапчонки не отказалась. Примерила ее, покрасовалась перед зеркалом.

    — Хорошо ли мне так, Кащеюшко? — донесся из пустоты кокетливый голос.

    — Гораздо хорошо, — осклабился Калин. — Много лучше прежнего. Так и ходи, не снимай.

    — Не тебя, огуряла, спросили, а коли б и спросили — так ответа б не ждали! — разозлилась старуха, снова становясь видимой.

    Драгоценные шелка тоже достались Яге Ягишне. Старуха, которой перевалило уже за триста лет, закуталась в них и павлинисто закудахтала. Так уж ей понравилось.

    А купцу Ибрагиму предложили другую умную вещь — гусли. Были они неказисты, потерты, рассохлись от времени — но свойством обладали чудесным. Взял их в руки Соловей-Разбойник, положил пальцы на струны — и пошел играть трепака!

    И пока Соловей играл — всем так-то весело стало, так-то задорно. Ноги сами в пляс пускались, вензеля выводили. Каменные половицы аж затряслись — то принялись топать братья-велеты, три удалых великана.

    Ибрагим и сам пошел играть плечами, запрыгал вокруг красавицы Айгуль. Яга-ханум взялась отплясывать с ханом Калином, карлик-колдун Джуда закрутил в воздухе собственную бороду, и даже Тугарин-ага слегка застучал об пол пяткой.

    Не двинулся с места только царь Кащей. У этого ни единая морщинка на лице не дрогнула. Терпеливо дождавшись, пока Соловей закончит, он холодно спросил:

    — Берешь самогуды, купец?

    — Добрая вещь, дорогая, — отвел взгляд Ибрагим. — Да только мне-то она без надобности, я-то, горемыка, с медвежьим ухом хожу. Рад бы сыграть — да не дал Аллах талану. Так что я уж, с твоего, повелитель, дозволу, еще и другие вещи посмотрю.

    — Дело твое, — кивнул Кащей. — Возьми тогда гусли ты, Соловей.

    Старый разбойник поклонился и сунул умную вещь в заплечную суму. А Ибрагиму предложили третий подарочек — палицу о трех обручах. Медном, бронзовом и железном.

    — Сие — палица-буявица, — произнес Кащей. — Своими руками отковал. Сама по воздуху летает, сама врага колотит.

    — Дельная штука! — разгорелись глаза Ибрагима. — Не жаль отдавать такую, повелитель?

    — Мой Аспид-Змей лучше, — пожал плечами царь нежити. Под его саваном что-то заскользило, забугрилось и высунулось из рукава черной головкой. Ибрагима аж передернуло от ужаса.

    Он нерешительно коснулся палицы. Та была теплой и чуть заметно трепетала. Тоже как будто живая.

    Ибрагиму хотелось испробовать ее в деле, но он не знал на ком. Да и… робел слегка. Исходив всю ойкумену, купец не единожды сталкивался и со злыми людьми, и с опасными зверьми, но беды всякий раз избегал не саблей, но умом.

    Хитер был Ибрагим, изворотлив. Когда надо — нанимал башибузуков, чтоб вместо него лбы разбивали. А то и без них обходился, на удачу положившись.

    Так что палицу он хоть и отметил для себя, но решил вначале посмотреть оставшиеся две диковины. А вдруг те еще лучше окажутся?

    Так он Кащею и сказал.

    Бессмертный царь кивнул и велел присмотреть за палицей Тугарину. Огромный людоящер смерил купца презрительным взглядом и сунул волшебную вещь за пояс.

    А перед Ибрагимом развернули пестрый хорасанский ковер. С тяжелыми кистями, выцветший, ужасно запылившийся. Купец сразу понял, что за диво сейчас перед ним, и глаза его разгорелись пуще прежнего.

    — Ковер-самолет, — благоговейно произнес он, поглаживая ворс.

    — Он самый, — кивнул Кащей. — Старинное изделие. В былые времена он принадлежал шахиншаху Шапуру, а от него перешел к царевичу Бахраму. Тысячу лет назад его создали маги Зороастра. В те времена они еще сохраняли какие-то крохи древнего Искусства.

    — И ты вот так запросто отдаешь его мне? — вопросил Ибрагим.

    — Это всего лишь летающий кусок ткани. Я предпочитаю моих змиев. Берешь ковер?

    Ибрагим снова погладил ворс. Его сердце трепетало от восторга. Чудесная вещь дышала историей и волшебством. Купцу послышалась поступь армий Сасанидов и рокот священного огня Заратуштры.

    — Посмотрю еще, коли позволишь, вначале и пятую вещь, — молвил Ибрагим. — Если не окажется она еще лучше — возьму ковер.

    — Ну посмотри, — дозволил Кашей. — Ковер приберите пока, но недалеко. Пусть наш гость еще пораздумывает. Только не слишком долго.

    И вот перед Ибрагимом поставили последнюю Кащееву диковинку. Пару сапог. Сафьяновые, дорогие, но тоже не новые, стоптанные. Купец наклонился и, не веря себе, спросил:

    — Это что же, повелитель… неужто… те самые… скороходы?!

    — Да, — подтвердил Кащей. — Семиверстные сапоги. Одна нога здесь — другая там.

    Ибрагим ахнул. Хорош ковер-самолет, волшебен, кто спорит, но летать и птицы умеют. И мыши летучие. И даже презренные мухи, что были созданы Аллахом в минуту недовольства людьми. Самолет унесет хозяина в небеса, верно, но не слишком-то и быстро.

    А эти сапоги… Семь верст одним шагом… Русская верста — это двадцать шесть с половиной танабов. Сто восемьдесят пять танабов одним шагом! Несколько шагов — и ты уж в другом городе! Сотня шагов — и добежал туда, куда караван и за седмицу не дойдет!

    Ибрагим аж затрясся от вожделения. Хотелось ему ковер-самолет, да и палицу-буявицу хотелось, но сапоги-скороходы захотелось всего сильней. К тому же те, в отличие от шапки-невидимки, еще и по ноге как раз оказались. Словно на Ибрагима и шили.

    — Беру! — воскликнул он. — Беру сапоги, повелитель!

    Надел купец сапоги-скороходы, топнул ногой легонечко, сделал шажок робкий, неуверенный… да и разом на семь верст!

    Одной ногой.

    А другая в Костяном Дворце осталась.

    И половина купца при ней.

    Пару мгновений она еще стояла, точно гигантский окровавленный оплетай. Потом медленно повалилась на пол. Айгуль зашлась в дикого ужаса вопле, баба-яга мелко захихикала. Кащеевы чудища утробно захмыкали, загомонили, с насмешкою глядя на останки купца.

    — Пошли своих, пусть разыщут второй сапог, — велел Кащей Репреву, вожаку псоглавцев. — Он должен быть ровно в семи верстах где-то в том направлении. При нем будет половина трупа — не ошибутся.

    — Дурак, как есть дурак, — осклабился Калин, стаскивая обувку с ноги Ибрагима. — Знать же надо, как вещью пользоваться. Или спросить вначале тех, кто знает. Правой-то ногой шаг делай, а левую-то тоже сразу уже заноси, от земли отрывай. А не вот так, неповоротнем. Сапоги-скороходы — они ж неумех-то не терпят.

    — Он тебя уже не слышит, — напомнил Кащей, вперив взгляд в застывшую от страха Айгуль. — Хек. Хек. Хек.

    — Да и пес бы с ним, собакой сарацинской, — примерил сапог-скороход Калин. — А мне по ноге, смотри-ка.

    — Тогда забирай их себе, — разрешил Кащей. — Я-то ими пользоваться не могу, но пылиться в амбарах умным вещам незачем. Пускай пользу приносят.

    — Вот за это наш тебе поклон, царь-батюшка, — взялся за шапку Калин.

    Снимать не стал — вспомнил вовремя о сраме на бритом темени.

    Только ковер-самолет Кащей не стал никому дарить. Баба-яга летает в ступе, колдун Джуда — на собственной бороде, а остальным это незачем, им конно привычней.

    Не отдавать же такую диковину кому-то из простой татарвы.

    — Слуг купца скормить Горынычу, — распорядился Кащей. — Его злато — в мою казну. Остатки товаров разбирайте, кому что глянется. А эту девку… хм…

    Царь нежити раздумчиво глянул на Айгуль. Хороша невольница, спору нет. Красы неописуемой девица. В прошлом годе Кащей не погнушался бы сделать ее наложницей, пусть она и незнатного происхождения.

    Но гарем свой он своими же руками опустошил. Создавать его теперь надо сызнова, с самого начала. А к женскому-то полу Кащей хладен, равнодушен — как и ко всему остальному. Пятьдесят наложниц держал не ради сладострастия, а только как заложниц. Дочери, сестры и племянницы земных владык существовали в серале Костяного Дворца, чтобы их отцы, братья и дядья лишний раз подумали, прежде чем затевать что против Кащея.

    Но теперь нужды в них больше нет. И хотя Кащей все еще сожалел, что избавился от гарема прежде времени, одурманенный чарами Симтарин-травы, нового он заводить не собирался. Когда Кащей выйдет из своего царства великим походом, никакие заложницы не заставят шахов и королей склонить выю. Одни станут биться до последнего, другие падут к его ногам — но жены Кащея в этом роли уже не сыграют.

    — А отдай-ка эту девку мне, батоно Кащей! — подлетел ближе Джуда. — Хороша персиянка, по нраву мне! Себе ее возьму, буду перси ее ласкать, в бутоны-губы целовать! Ай, хорошо будет!

    — Забирай, — разрешил Кащей. — И пошли со мной, помощь твоя нужна в одном деле.

    — А я? — подала голос Яга Ягишна.

    — И ты, старуха, тоже ступай с нами. Пригодится и твоя помощь.

    ГЛАВА 2

    В капище Кумарби было сыро и ветрено. Ветер всегда поддувал в этом глубочайшем из подземелий Костяного Дворца. Поднимался из самой Нави. Пробирал до самых костей.

    Джуда и Яга остались ждать Кащея наверху. Сюда с ним никто не спускался. Даже старухи-ведьмы, охранительницы грани между живым и мертвым, в это самое мертвое совались редко и ненадолго.

    Шагая по оледеневшим ступеням, Кащей размышлял о своем каменном яйце. Если бы он мог испытывать беспокойство — испытывал бы его. Впервые за тысячи лет, с самого дня ритуала, он не знал, где его игла. И эта утрата его… нет, не тревожила. Просто он понимал умом, что сейчас его существование подвержено опасности и это нужно исправить.

    Иногда полное отсутствие чувств мешало. Кащей не умел бояться, не умел волноваться. Ему в общем-то были безразличны даже собственные жизнь и смерть. Возможно, кто-то иной на его месте защитил бы самую важную для себя вещь куда надежнее. Приставил бы еще больше кустодии, наложил еще больше заклятий, замуровал сундук в каменной толще.

    Но Кащей не ведал страха. И потому не стремился прилагать усилий сверх нужного. Давным-давно еще он рассчитал, что птица Гамаюн, четыре гигантских дивия, мертвящее проклятие и несколько свернутых колдовством чудовищ уничтожат любого случайного путника.

    Если же кто-то явится не случайно, если будет точно знать, что ищет, то уж верно и подготовится как следует. Придет во всеоружии. А от всего не убережешься, накручивать запоры и ловушки до бесконечности не выйдет.

    И той защиты, что была, допрежь всегда хватало с лихвой. Четыре тысячи лет висел сундук на дубу. Четыре тысячи лет никто не сумел пройти даже через Косарей.

    Случился на Буяне великий богатырь — одолел одного. И погиб.

    Случились на Буяне хитрые корабельщики — одолели второго. И погибли.

    А перед этим еще и остров испакостили. Костры разводили, шашлыки жарили.

    Но и всего-то. Только два Косаря за сорок веков. Пожалуй, коли и третьего бы победили, так Кащей бы все-таки выставил им замену, еще кого на стражу привлек.

    А так… хватало же всегда, с лихвой хватало.

    Но теперь все изменилось. Сам Буян ушел под воду, целиком. И ушел так глубоко, что Кащей так и не нашел на дне ни яйца, ни сундука, ни даже дуба. Слишком уж перековеркалось все от удара на острове.

    А искал-то Кащей долго. Не один день провел на морском дне, бродил по нему неугомонно. Но в конце концов вернулся несолоно хлебавши и уже дома убедился, что Ивашка с Яромиркой живы и здоровы. Не сгинули в пучине, не погибли с Буяном-островом.

    Только вот откуда они все-таки дознались, что там Кащеева смерть хоронилась? Кто рассказал? Кто тайну сокровенную раскрыл?

    Впрочем, кто и откуда — это дела минувших дней. Гораздо важнее — где яйцо сейчас. У них, у татей-хитников? Или все-таки на морском дне лежит, в ил зарывшись?

    Надо узнать доподлинно. Убедиться. Только вот как? Блюдо-то волшебное яйца не видит. И чарами никакими его не обнаружить. Кащей сам же о том и позаботился, чтобы ни один волхв, ни один кудесник о смерти его не проведал.

    Так что только живым поиском искать.

    Но поручать такое дело никому нельзя. Никому на этом свете Кащей не доверяет настолько, чтобы смерть свою вручить. Не тварей же посылать неразумных — этих до Ивашки с Яромиркой уж немало отправлялось, да все кости сложили.

    Эти двое все-таки не лыком шиты. Один — богатырь с мечом-кладенцом. Другой — волк-оборотень, сын самого Волха Всеславича. Они бабу-ягу в печь посадили, кота Баюна дважды в полон взяли, Очокочи смертью убили, Врыколака одолеть умудрились, со всеми чудищами на Буяне справились, а сам Буян на дно морское отправили, Алатырь-камень сковырнув.

    Это последнее, правда, вообще непонятно за каким бесом. Следы заметали, скорее всего.

    Надо Кащею, выходит, самому по их головы идти. Надо… только нельзя. Если каменное яйцо в самом деле у них, приближаться к ним Кащею заповедано. Конечно, вряд ли им известно о его последней тайне, но что, если они все-таки и о ней прознали?

    К тому же сейчас эти двое в русских землях. Туда Кащею тоже пока что путь заказан. Пока зима не закончилась, старик Мороз его не впустит, а коли и впустит — так не помилует.

    Ничего. Последняя это его зима на Руси. Пусть лютует напоследок. О следующем годе русской зимой уже Карачун будет вершить.

    А там и с хитниками Кащей разберется. Залучит Ивашку или Яромирку в свои руки да и вытрясет из них все. Либо само яйцо отымет, либо сказать заставит, куда они его дели. Если все-таки оставили на затонувшем Буяне… ну что ж, снова придется спускаться, искать.

    Ничего, времени у Кащея много.

    А потом, по возвращении заветной иглы, надо будет снова его скрыть в некоем Дивном Месте. Там она куда лучше действует, куда больше силы хозяину ниспосылает.

    Только вот в каком именно? Их в мире ж почти и не осталось. Остров Буян одним из последних был. Все остальные тоже либо сгинули давно, либо дивность утратили, либо стерегутся теми, с кем Кащею не договориться. Как тот же Холгол-остров, вотчина деда Мороза.

    Впрочем, не все еще люди заполонили. Сохранились еще места, помнящие старое волшебство. На закате Авалон-остров есть, где лежит последний король бриттов и коротают свой век последние феи. На восходе — Хорадзима, где живет царь-змей и стоят ворота на прародину карликов-валюдов. На полудне — святой холм Мандара, что был когда-то вершиной горы-великана. Не настолько они хороши, как Буян, подложка отца камней Алатыря, но тоже сгодятся.

    За этими раздумьями Кащей толком не заметил, как дошел до черного зева, трещины в коре извечного дуба. Было тут холодно, как в могиле, но царь нежити ничего не ощущал. Воздев костлявую длань, он произнес обычные слова призыва, и в капище задул ледяной ветер. Из дупла поднялась громадная железная кровать без перин и подушек.

    — Вечный, — бесстрастно произнес Кащей. — Всепорождающий. Всепоглощающий. Всепобеждающий. С ложа восстань, о Отец Богов.

    — Восстал, восстал уже, — тяжелым, гулким голосом произнес Вий. — Снова тревожишь… Не даешь поспать… Я устал, сын. У меня спина болит.

    — Я не тревожил тебя много лет, — молвил Кащей. — И я оставлю тебя в покое, когда в тебе отпадет потребность. Но пока ты мне нужен, и я рассчитываю на тебя, отец.

    — Хорошо, хорошо… — спустил ноги на пол Старый Старик. — С каждым разом выход наверх дается мне все труднее… но пока еще в этом теле есть силы… остались какие-то крупицы… которые ты тратишь…

    Вий Быстрозоркий, хозяин подземелий и владыка кошмаров, был воистину чудовищен. Одетый в черную землю вместо платья, он задевал пол длиннющими когтями. Рот его закрывала железная личина, прибитая гвоздями прямо к коже, а веки свисали аж до подбородка. Грязные седые волосы ниспадали еще ниже — Вий в самом деле отличался небывалой древностью и давно лишился большей части могущества.

    Впрочем, прежде это могущество было таково, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И даже сохранившихся крупиц хватит, чтоб содрогнулась земля и вострепетали люди. Даже сейчас власть Вия над мертвыми безмерна, а взгляд — уничтожителен.

    И Кащей, последний из его смертных сынов, собирался этим воспользоваться.

    Наверх Вий шагал тяжко, неуклюже. На его плечи словно давил груз прожитых веков. Жутко выглядел Кащей Бессмертный, мало отличался от ожившего трупа, но батюшка его вовсе на человека не походил. Со стороны глянешь — то ли медведь-шатун из могилы вылез, то ли обезьяна какая заморская.

    Никто бы не поверил, что некогда это страховидло сияло среди звезд.

    — Я никогда не спрашивал, — вдруг произнес Кащей. — Кем ты был до божественности, отец?

    — Почему тебе стало интересно это именно сейчас? — с шумом вздохнул Вий. — Я… я плохо помню. То было так давно… и я был совсем иным… весь мир был совсем иным… Потоп еще не положил ему конец… волшебство было повсюду… чудеса… иные создания… нелюди… великаны… тогда их было очень много…

    — Но ты сам был человеком? Ответь.

    — Человеком… Потому и ты человек… Родился таковым, по крайней мере… Может, сейчас уж не всякий тебя таковым сочтет… но ты человек, сын…

    Тем временем наверху, в подклете Костяного Дворца, дожидали своего царя-батюшку Яга Ягишна и старый Джуда. Ведьма и колдун. Бородатый карлик нетерпеливо сновал по пустым палатам, точил ногти острыми зубками, в сомнениях поглядывал на зияющий сыростью лаз. Кащея не было уже долгонько, и Джуду это начинало угнетать.

    А вот середульняя из сестер-ведьм нимало не беспокоилась. Кутаясь в ягу из собачьих шкур, она вертелась перед зеркалом, любовалась сморщенным личиком.

    — Ах, ах, хороша-то как, хороша! — довольно шамкала старуха. — Любо, премило!.. Век бы глядеть на этакую прелесть, да дела не позволяют!

    — Какие там у тебя дела? — сухо спросил появившийся на лестнице Кащей. — С Волховичами на пустом месте свориться да детворой крестьянской харчеваться? Завязывала бы с глупостями, злыдня старая. Один раз я тебя спас — вдругорядь могу рядом не оказаться.

    — Да я што, я ништо… — стушевалась Ягишна. — Ты уж не серчай, Кащеюшка, я ж то так, в шутку больше. А если кто про меня што сболтнул, так то из зависти, из злобы сердешной. Ты меня знаешь — я в жизни никому дурного не делала.

    Баба-яга и в самом деле так считала. Искренне не понимала, отчего слывет злодейкой. Что в ней плохого-то, прости-помилуй?! Она добрая, приветливая и очень красивая женщина третьей молодости. Пусть грязные языки чешут, что им вздумается.

    А что некоторых детишек в печке изжарила да косточки обглодала, так это им самим себя виноватить. Не шалили бы, не обижали бабушку, так ничего бы и не было им.

    К тому же они ведь еще и жирные были. Откормленные. Так и соблазняли своим видом, негодники.

    — И ты, Кащеюшка, вот зря меня злыдней-то кличешь, — чуть обиженно сказала Яга, ковыляя на костяной ноге. — Сам-то чем лушше-то, а? С меня-то какой спрос — я бабуся темная, живу в лесу, молюсь колесу. Оборотному коловрату. Меня не трожь — и я не трону. А ты вот на себя посмотри, подивись. Весь род людской истребить задумал, под корень извести! Это вот как, не злыдни?

    — Это просто самый разумный ход действий, — ответил Кащей. — Рано или поздно люди подомнут мое царство и прекратят мое существование. Я действую на опережение. Сам подомну их царства и прекращу их существование. Хек. Хек. Хек.

    — Да ладно, уж так и подомнут, — пихнула его в бок Яга Ягишна. — Никто тебя не тронет, Кащеюшка. Кому ты нужен-то, хрыч старый? Живи себе спокойно, как всегда жил. А хошь — вместе жить будем, в лесу, в избушке моей. Чать потеснюсь, ради милого дружка-то.

    Кащей ничего не сказал. Даже взглядом бабу-ягу не удостоил. Зато шествующий следом Вий уставился на нее слепой харей и прогудел:

    — Совсем ты очумела, старуха.

    — Я, дедушко Вий, промежду прочим, на тьму веков тебя моложе, — с достоинством ответила Ягишна. — Не тебе меня старухой-то величать.

    К отцу Кащея баба-яга относилась с почтительностью, душевным трепетом, но без подобострастия. Они, сестры-ведьмы, хоть и не божественны, но лыком тоже не шиты. Их миссия в этом мире тоже важна. У них у каждой правая нога в Яви, а левая-то — в Нави. Правая рука Сварогу протянута, а левая-то — Чернобогу.

    Меньшая из сестер, правда, больше направо кренится. А середульняя — налево. Аккурат посередке только большуха стоит. Она и посильней всех будет, поумелей.

    Но Яга Ягишна тоже ведьма зело сильная. Оттого Кащей ее в помощь себе и взял. Ее, колдуна Джуду и даже самого Вия. Решил он свершить такой ритуал, для которого чем больше кудесников — тем лучше.

    Выбирать, конечно, ему особо не приходилось. Не из кого выбирать-то, давно уже не из кого.

    А ведь Кащей еще помнил времена, когда чародеи не были редкостью. Помнил Кавказ, населенный каджи и дэвами. Помнил искусников древнего Та-Кемет. Помнил башню чародейной гильдии, что вздымалась на полудне, в стране Шумер.

    Но вот чародейных школ он не помнил. После Потопа их не было нигде и никогда. Повсюду чародеи передавали знания только из уст в уста, от учителя к ученику. А многие не брали учеников вовсе, тряслись над своим волшебством, как Кащей — над златом. Не хотели множить себе подобных, дорожили своей уникальностью.

    И в результате знания умирали вместе с чародеями. С каждым веком их оставалось все меньше. С каждым веком они все меньше знали и умели. Слабели их заклинания, все реже встречались умные вещи. Волшебство из необоримой силы превращалось в бормотание полоумных знахарей, пустое сотрясание воздуха.

    Во времена молодости Кащея подлинных, сильных чародеев были многие сотни. Во времена зрелости — уже только десятки.

    Сейчас их можно пересчитать по пальцам.

    И среди тех немногих, что все еще ходят по земле, самый могучий — как раз Кащей Бессмертный и есть. Он ходил среди самых могучих даже в те далекие времена, когда кудесников было порядочно.

    А уж сейчас-то ему подавно равных нет.

    Иногда подумывал Кащей о том, чтобы самому учеников завести. Воротить в мир искусство чернокнижия. Набрать побольше отроков, устроить школу да и передать им знания свои, умения.

    Но дальше размышлений не шло. Знания и умения — это тоже сокровище. Их самих Кащей не жалел, конечно, — ими если делиться, то у других прибудет, но у него не убудет. Однако если в мире появятся новые кудесники, если обучит их Кащей своим премудростям — всегда есть возможность, что кто-то из них его превзойдет.

    А если такой сыщется — то может и место его захотеть занять.

    Это обычным смертным в радость, когда сын сильнее отца, когда ученик превосходит учителя. Их жизни коротки, им все едино сходить в могилу. А Кащей — бессмертный. И собственной рукой создавать возможных соперников — недальновидно.

    Бессмертие. Главная цель любого волшебника. Все остальное вторично, все остальное может подождать. Если у тебя есть бессмертие — у тебя есть время, чтобы добиться любых других своих целей. Следовательно, начинать нужно с бессмертия, и только с него. Удивительно, но очень многие чародеи либо не понимают этого, либо по глупости своей не придают значения.

    Впрочем, Кащей тоже не сразу это понял. Пока он был молод — считал, что так будет всегда. Сильный, красивый, даровитый, да еще и богорожденный. Долго очень наивен был. А когда наконец уразумел, что время и над ним тоже властно, когда двинулся путем верным — немало совершил ошибок.

    Но он был терпелив. Он был настойчив. И каждую ошибку рано или поздно исправлял.

    Немало знал и умел Кащей. Очень долгую жизнь прожил, много чему научился. Владыка над жизнью и смертью, он с легкостью поднимал ходячих трупов, призывал духов и повелевал нечистью. На службе у него, пусть и добровольной, состояли даже навьи князья вроде Великого Тодора или того же Вия. Ему служили оплетаи, шуликуны, велеты, богинки, Лихорадки и Бабаи. Он приказывал лешим, водяным, болотникам и другим духам-хозяевам, сильнейший из коих — демон самой зимы, древний Карачун.

    И в другом волшебстве знал толк Кащей. Умел проклинать, морочить, подчинять чужие умишки. Без труда мог обратить кого угодно в мышь или каменный столб. Или наоборот — заставить каменного истукана ходить и говорить, а мышь обернуть человеком. Погоду менять умел, дожди насылать и грады.

    Но главное, в чем хорош Кащей, — волшебство предметное. Дружина железных хоробров. Взращенный черным колдовством Костяной Дворец. Великое множество умных вещей, рожденных в Кащеевой кузне.

    И первое среди всех сокровище — заветная игла, что делает бессмертным и дает беспредельную мощь.

    Пока она цела, Кащей и без волшебства сильней всех на свете. Не очень-то ему нужны ни зачарованные доспехи, ни смертоносный меч Аспид-Змей. Безо всякого оружия одолеет кого угодно, голыми руками передавит целое войско.

    Кроме перечисленного есть у Кащея и другие умения, есть и другие способности. Все-таки жизнь он прожил не просто долгую, а несметно долгую. Дни, что Кащей не заполнял управлением государством своим, вершением судов и вождением ратей, он заполнял поиском мудрости. Повсюду добывал новые знания, отовсюду черпал, насколько возможно. Тысячами заклинаний овладеть успел, тысячам секретов обучиться.

    И они по-прежнему там, в его книгах, пергаменах и берестах. В богатой библиотеке Костяного Дворца.

    Но наизусть всю эту пропасть Кащей не помнит. Заветная игла дает бессмертие, дает силу, дает дивную быстроту, но не делает ни умнее, ни смекалистее.

    Память-то у него устроена все так же. События недавние свежи и ярки. Важные — сидят крепко и надежно. Что каждый день используется — то мудрено забыть. А что сто лет уже не применял — то разве можно помнить? Утратило полезность — и незаметно покинуло голову. Уступило место другим вещам — более важным, более свежим или просто более интересным.

    И тут уж не важно, двадцать тебе лет или тысяча.

    В библиотеку Кащей теперь и явился. В круглую залу со столами и армариумами. В ее центре пылал Бездымный Огонь, а на нем кипел-булькал котел черного чугуна.

    Кащей давно уже готовил этот ритуал. Давно создавал по крупицам, собирал по осколочкам. Последнюю часть нужных знаний он получил в недрах Каменного Пояса, из рук старца Озема.

    Раньше он думал, что для ритуала непременно будет нужен ключ-камень. Но, коснувшись, понял — нет, не нужен. Даже лучше, если не трогать его, оставить на прежнем месте. Пусть и дальше хранится у Озема и Малахитницы, пусть стерегут его Горные Хозяева, пусть незнамо для себя самих служат Кащею ключарями.

    Ритуал еще не дошел до завершения. Кащей не был уверен насчет некоторых его частей, хотел окончательно их уточнить. Но после гибели Буяна-острова решил больше не тянуть. Пока цело еще каменное яйцо, пока невредима еще его игла.

    Пока еще есть время.

    Ну ничего. Ритуал снова вернет их ему в руки. И все снова станет надежно. Планы не порушатся. Кащей слишком долго их выстраивал, чтобы все погубила какая-то ерунда.

    Теперь он неспешно разоблачился. Снял ризу черного полотна. Снял длинный шерстяной хитон. Снял красные кожаные черевики.

    Наконец он предстал обнаженным, во всем своем пугающем безобразии. Струпная кожа так туго обтягивала скелет, что страшно было взглянуть. Прозрачно-белая борода спускалась до пояса. Желтые ногти цокали по полу.

    Взявшись за края котла, Кащей спокойно погрузился в кипяток. Бурлящее варево скрыло его с головой, и Джуда запел-забормотал колдовской речитатив. Он говорил на каджвархвали — древнем, почти забытом наречии каджи и дэвов.

    — Ромхели гамарджвебули ийк'о! — твердил старый колдун. — Уп'ирвельхес йк'овилхаса тквеон да кхалкхс! Йк'велагра брдзени мамак'атсио да п'арек ик'и! Оза, оза!.. Оп'ро так!

    С последним его словом Кащей вынырнул. Над водой показалась седая голова, царь нежити глубоко вдохнул — и погрузился снова. Смолкшего Джуду сменила Яга Ягишна, заверещав-зашепелявив:

    — На дне морском лежит утонувший остров, а на острове том покоится камень белый, камень горючий, а в камне сокрыт нож острый да булатный! Пусть же сей нож чудодейственный отсечет у Кащея Бессмертного недуги и хвори да упрячет их под камень и запрет на ключ! Пусть бросит ключ тот в море, закрыв навеки ему обратную дорогу! Наделяю слова свои силой! Только тот мои слова превозможет, который собственными зубами белый камень изгложет!

    Снова Кащей вынырнул. И снова погрузился. Синее пламя заревело в полную мощь, и в дело вступил сам Вий.

    В отличие от Джуды и Яги он не произносил ни слова. Старый Старик не колдовал. Он просто объял котел незримыми дланями — и туда хлынула дикая, первозданная сила.

    А когда Кащей вынырнул в третий раз, то принялся ворожить уже сам. Все еще по пояс в кипятке, он встряхнул руками и бесстрастно заговорил:

    — Все богатства недр земных. Все сокровища мировых глубин. Да родится новая сила во мраке ночи. Ключ-камень на меня да станет замкнут. Ключ-камень да соединит силу с жизнью, а жизнь с силою. Под водой замок, а под землей ключ. Слово мое твердо.

    Человеку несведущему показалось бы, что от его слов ничего не изменилось. По-прежнему горело пламя и кипела вода. Кащею и самому в первый момент показалось, что ритуал окончился неудачей, что он ничего не добился.

    Но потом он прислушался к чему-то и медленно кивнул. Связь установилась. Он слышал ключ-камень. Слышал сигналы, идущие от него к Алатырю. Ощущал эту тончайшую незримую связь.

    Теперь она проходила прямо через него.

    ГЛАВА 3

    Вьюга мела за окном. Сильная, бурная, но мягкая, даже как бы не ласковая. Снежный владыка Карачун не давал зиме яриться, не позволял больших холодов, а главное — не впускал в Кащеево Царство своего единокровного брата, Мороза-Студенца.

    Тот-то бы уж как раз охотно обратил тут все в лед, жестоко покарал Кащея за сотворенное с дочерью. Но ему в эти земли ходу нет. А скоро уж и в закатные земли ходу не будет — лютень заканчивается, весна на дворе. Еще несколько дней, и запрется старый Мороз на Холголе, да и Карачун заляжет в очередную спячку.

    Зато кое-кто иной уже проснулся. Цокая копытами, в тронную залу Костяного Дворца вошел Полисун.

    Был Волчий Пастырь еще вял и взъерошен, сонливо зевал на каждом шагу. На черном мехе лежал снежок, окровавленная плеть тащилась поникшим хвостом. Подойдя ближе, он сумрачно уставился на позицию.

    Кащей и Вий играли в тавлеи. Только вместо обычной расчерченной на квадраты доски они двигали костяные диски по земному чертежу.

    Полисун заметил знакомые очертания. Со стороны Кащея, вон, реки Печора и Вычегда, леса дремучие да топи непролазные, а в самом углу — стена Каменного Пояса. А со стороны Вия — тоже реки, да озера, да леса, да степи.

    И городки. Множество малых и больших городков. Княжества молодого народа русь, что появился в этих краях всего-то несколько веков назад, но успел засесть у Полисуна в печенках. Леса выжигают, зверье истребляют, все застраивают своими норами-коробами. Старых богов с насиженных мест прогнали. Святобора уйти вынудили. Сгинул невесть куда и Велес-батюшка, издревле покровитель леших.

    Игра Кащея и Вия шла не по обычным, известным Полисуну правилам. Диски двигались как-то странно, но счет пока вроде был ничейный. Кащей вошел в Тиборское княжество и надвигался на Владимиро-Суздальское.

    Три его диска смотрели прямо на Тиборск. Подперши огромную, похожую на котел башку, Вий прогудел:

    — Думай как следует, сын мой… Не спеши… Поспешишь — людей насмешишь…

    — Тиборск хорошо укреплен, — ответил размеренно Кащей. — Форпост Руси на закате ее и на полуночи. Тяжело будет его взять обычными способами.

    — Змей Горыныч сожжет любые ворота… В пепел обратит терема…

    — Каменные кремли не обратит. Тиборчане уже сотню лет глядят мне в лицо. Я тревожил их очень мало, чтобы они утратили бдительность, но они все равно не прониклись ко мне доверием. Мои подданные — слишком буйная вольница, они постоянно делали набеги на границы русов. Так что Тиборск готов меня встретить.

    — Подсылов тогда заслать… Пусть ворота отопрут изнутри…

    — Пытался. У меня было там много лембоев, но они не сумели достойно мне послужить. Им не удалось устранить ни князя, ни старшего Волховича. Большую их часть в результате разоблачили и прикончили. А те мои глаза и уши, что еще сохранились там, могут только подглядывать и наушничать — для серьезной работы не годны.

    — Что ж… Я понимаю, к чему ты ведешь… — кивнул Вий, делая ход. — Что ответишь?

    Кащей тоже передвинул тавлею, на которой был вырезан полумесяц. Вий усмехнулся под железной личиной и щелчком пальца отправил другую за доску.

    — Принимается, — сказал он. — А дальше?

    — Дальше Владимир, — передвинул еще несколько тавлей Кащей. — Главный город русов. Киев давно в прошлом, Русь сейчас — Владимирская. Сковырнем его — остальные сами повалятся.

    — Владимир… — пробормотал Вий." — Владимир на возвышенности… Стены у него не слишком высоки, но дополнительно его защищают холмы…

    — Холмы — преграда только для обычных войск, — отмахнулся Кащей. — Владимир не готов к тому, что могу устроить я. Если прорваться вот здесь — город будет взят одним ударом. Уцелевшие смогут закрепиться во внутренней части, но продержатся они там недолго.

    Кащей и Вий передвинули еще несколько тавлей. Полисун в нетерпении переминался с ноги на ногу. Призванный пред царевы очи, он явился незамедлительно, в несколько часов прошел больше, чем лось пройдет за три дни, хотя только сегодня поднялся с постели.

    Так что теперь он ожидал хоть небольшого к себе уважения. Тем более что был Полисун вспыльчив, горяч и резок, как многие его сородичи. Древнее создание, он умер и стал лешим тысячи лет назад, а до того жил сатиром, хвостатым и козлоногим. В те времена его племя хоть и стало уже редким, но встречалось еще в здешних лесах.

    — Волчий Пастырь, — вдруг произнес Кащей. — Как спалось?

    — Поздорову, батюшка, — хмуро ответил леший. — Зима прошла — и слава Велесу.

    — Много ли других уже проснулось?

    — Я первый. Но остальные будут со дня на день. В этом году у нас пробуждение-то раннее.

    — Это хорошо. Пока остальные лешие еще спят, а снег еще не сошел — сделай кое-что для меня.

    — Что смогу — сделаю, — пожал мохнатыми плечами Полисун.

    — Вот и молодец. Волков-то много еще в русских лесах осталось?

    — Остались, куда они денутся. За зиму поменее стало, конечно, но ничего, не жалуемся. Вот закончу тут, пойду им перекличку проводить.

    — Проведи обязательно. Они же, наверное, оголодали за зиму-то?

    — Ясный день. Так спокон веку заведено, что зимой голодней всего. Ничего, отъедятся.

    — Конечно, отъедятся. И я тебе даже подскажу на чем. Отправь-ка их вот сюда, — указал на земельный чертеж Кащей. — Погуляй там со своими стадами, попасись на тучных пажитях.

    — Стаи у волков, не стада, — поправил Полисун, почесывая бок. — Отправить-то можно, да что другие скажут? Лесная братия еще осенью собиралась — уговорились не встревать. Оно как, можно вообще?

    — Можно, не волнуйся. Пущевик тебе пособит и другие восходные. А если закатные слова поперек говорить будут — на меня все вали. Принудил, мол. В драку не лезь — они потом еще поймут, что я им не враг. Им враги — как раз те, кого они защищают. Так и скажи.

    — Да говорил я уж им всем, — поморщился Полисун. — И Пущевик говорил. И другие.

    — Сызнова скажи. И Пущевик пусть сызнова скажет. И другие. Может, со второго раза прислушаются. А не прислушаются — так и не надо. Когда людей повыведем, в лесах гораздо привольней станет — тогда-то уж всяко и до самых неразумных дойдет. Хек. Хек. Хек.

    — Слушаю, батюшка, — кивнул Полисун. — Все исполню в точности. Дозволишь ступать?

    — Ступай, Волчий Пастырь. Дорога тебе скатертью.

    Выходя из залы, Полисун едва не столкнулся с человеком в белом плаще. Был он не то юн, не то стар, сухопар и костист, волосом бел, а глазами мертв. Волчий Пастырь при его виде вздрогнул — давно, очень давно он не слышал ничего о Великом Тодоре. Думал, что уже покинул тот людской мир.

    Выходит, здесь. Видимо, этой зимой вернулся, тоже присоединился к Кащею.

    Интересно, один ли он или со своими тодорами, чертями-китоврасами? Эти четвероногие юроды Полисуну не по нутру, но если они теперь на правой стороне — это хорошо. Силы им не занимать, в сече равных мало.

    А уж их коноводу — особенно. Хотя Великий Тодор сам и не тодор вовсе, а… один Числобог знает, кто он такой вообще.

    Человек, возможно. А то еще какая нечисть.

    — Проходи, старый приятель, — подозвал Великого Тодора Кащей. — С отцом моим ты знаком?

    — Наслышан, но раньше не пересекались, — гулко произнес демон. — А тот сатир — то Полисун был?

    — Он. Знаешь его?

    Великий Тодор неопределенно повел плечами. На Вия он старался не смотреть, да и тот сидел так, словно это не о нем только что шла речь.

    Ибо силен и могуч Великий Тодор, среди далеко не последних демонов ходит. Но Вий во времена былой своей славы одним бы ногтем его подцепил, другим придавил — вот и нет больше Великого Тодора. Так уж громогласен был Отец Богов Кумарби, такой нестерпимый свет излучал.

    Конечно, сейчас он рядом с собой прежним — что обгоревшее полено рядом с величественным дубом. Но Великий Тодор все равно уступает ему на две головы.

    — Хорошо ли устроились твои дружинные? — спросил Кащей, перебирая в пальцах тавлею.

    — Не жалуюсь, — коротко ответил Великий Тодор. — Ждут начала похода. Надеюсь, он скоро? Мы не навсегда с тобой, Кащей. Я помогу тебе только по первому времени, в самых трудных битвах, а потом уже сам справляйся. Твои беды — не наши беды, мы просто любим хорошую охоту.

    — Вот как раз об охоте я и хотел поговорить. Тебе тут не очень скучно ждать выступления? Не хочешь немного растрясти кости?

    — Можно. Кого нам тебе добыть? Хочешь, чтобы мы сделали налет на твоих врагов? Для целого города моей малой дружины не хватит, но если стоптать заставу или пройтись по деревням смертных…

    — Пройдитесь по деревням, — кивнул Кашей. — И заставы там потопчите. Немного страха лишним не будет. Но главное, чего я хочу, — доставьте мне один труп.

    — Труп?.. — удивился Великий Тодор. — Чей?..

    — Топорогрудого сатира по имени Очокочи. На границе Смоленского и Полоцкого княжеств есть старое капище — где-то рядом с ним лежат его кости. Привези их.

    — Гонять Великого Тодора за гнилыми мощами… — цыкнул зубом демон. — Не слишком ты расчетливо используешь меня, Кащей.

    — Это довольно ценные мощи, и понадобятся они мне уже скоро. Нет времени слать татаровьев или подымать тамошних лембоев. А навьи доберутся быстро, да принести не смогут.

    — Ну как скажешь, — пожал плечами Великий Тодор. — Коли я обещал тебе помогать, так уж буду помогать. Только скажи уж сразу, много ли там будет опасностей. А то, может, просто пару дружинных послать, кости эти выкопать?

    — Ничего быть не должно, — ответил Кащей. — Ничего и никого. Но если вдруг кто-нибудь там окажется — сумей уж разобраться. Твоим тодорам кровь лить не в тяготу, я чаю.

    Великий Тодор колко рассмеялся. Он с дружинными только потому все еще не покинул этого мира, что в закатных землях все еще проводится иногда Дикая Охота. Жарко любил это развлечение Великий Тодор. Не единожды участвовал в нем, а случалось — даже и возглавлял.

    Недурственно будет провести напоследок Дикую Охоту здесь, в дикой Русландии.

    — Дай-ка мне пару дюжин навьев в свиту, — попросил он. — Для большего шума и тарарама.

    — Ты получишь их, — кивнул Кащей. — Ни в чем себе не отказывай.

    Немало еще бояр явилось сегодня к Кащею на поклон. Уважение высказать, донесение принести, повеление получить. Один за другим они входили в тронную залу и представали пред царем нежити, мирно игравшим в тавлеи.

    Был среди них Калин-хан. Явился сказать, что псоглавцы Репрева разыскали второй семиверстный сапог и он, верный Кащея слуга, повторно благодарит за щедрый подарочек.

    Был и Тугарин, каган людоящеров. Доложил, что его разъезды взяли двоих подсылов из Тиборска и одного — из Булгарии. Этот пытался прикидываться татаровьином, но его разоблачили.

    Были гонцы от шуликунов. Правда, чего они хотели, осталось непонятным. Язык, на котором они лопотали, не разбирал ни Кащей, ни Вий. А единственный у шуликунов толмач как раз слег с некой хворью.

    О хворях же явилась доложить Моровая Дева. Невея-Мертвящая несколько минут увлеченно перечисляла села и веси, что опустошили ее сестры-чумодейки. Сама она сотворила своим белым платом еще добрую тысячу навьев.

    А под самый конец дня пришли четыре угрюмых самоядина. Шамкая ртами на темени, они уставились на Кащея, точно безразличные ко всему быки.

    Самоядь — народ странный, неразвитый. Невесть откуда взялись, невесть чем живут, невесть о чем думают. Ходят со своими нартами по берегам Печоры, воюют с ненцами и людоящерами. Кащею служат верно, но проку от них особого нет — малочисленны самоядины, небогаты да и в драке мало чем знамениты.

    Дивьи люди, одно слово.

    А ведь эти четверо еще из самых толковых. К Кащею явились самояди шаманы. Царь нежити видел над их верхними ртами словно клубящиеся смерчики, крохотные вихорьки.

    Тоже себя кудесниками считают, поди.

    — Гыр-ыы ар-ракх ы-ых, — прогудел один из них. — Бы-ых мы а-агх э-эстэ-эд а-агус а гей-ээдх.

    — Да, пришло время вам мне послужить, — подтвердил Кащей.

    — Ы-кы ыа-ракх ог-го то-э.

    — На закат. Все вы пойдете на закат с моим войском. Но это погодя, весной. А пока — ступайте к Кромешной Житнице и сотворите там обряд. Сами знаете какой.

    — Ы-ыра?! Ыкхы?! — ужаснулся самоядин.

    — Да. Разбудите Кобалога.

    Пятясь и кланяясь, самоядь убралась восвояси. Вий же передвинул последнюю из своих тавлей и гулко произнес:

    — Даже Кобалога решил поднять, сын? Мало было тебе Врыколака?

    — Врыколак не оправдал своей грозной славы, — холодно ответил Кащей, делая ход. — К тому же Жердяй поднял его без моего дозволения. Я хотел приберечь его на потом, пустить вперед войска. Рано или поздно его бы все равно одолели, но он немало сокрушил бы русов. А раз Врыколака больше нет — пустим вместо него Кобалога. Хек. Хек. Хек.

    Вий поглядел на доску. Кащей смахнул его последнюю тавлею, заняв последний город на этой карте — Теребовль. Черные костяные диски стояли поверх Тиборска и Владимира, Рязани и Мурома, Твери и Торжка, Козельска и Курска, Киева и Переяславля, Чернигова и Смоленска, Полоцка и Великого Новгорода. Всю Русь пожег-разорил Кащей Бессмертный. Дальше ему лежала торная дорога в закатные земли, в европейские царства и княжества.

    Пока что, правда, только на чертеже.

    — Играешь ты хорошо… — подытожил Вий. — Ладно… Своего старого отца одолел… Сумел… Хорошо… Посмотрим, таков ли будешь в живом бою… В схватке… Посмотрим… Я же… я пока что вернусь к себе в Навь… Посплю еще… Подремлю… Сил наберусь… Тяжек мне воздух Яви… Но когда я понадоблюсь — просто покличь, и я приду… Помогу чем смогу…

    За окном поднималось солнце. День и ночь играли Кащей и Вий. День и ночь обсуждали грядущие дела. И теперь, с рассветом, Вий тяжело поднялся на ноги, сделал несколько шагов и… ухнул сквозь пол. Провалился в бездну — да так, что даже дыры не осталось.

    Кащей с минуту еще смотрел на это место. Он шевелил мысленно ключ-камень. Чувствовал, как укрепляется с ним связь.

    Было бы хорошо провести этот ритуал загодя. До того, как он убил князя Игоря и разрушил Ратич. Но нужные знания пришли к Кащею лишь после прикосновения к ключ-камню. Многие года он искал, отчаялся уже найти — и вот, обнаружил наконец.

    Только война к тому времени уже считай началась. Назад не отыграешь, прощения у Тиборского князя не попросишь.

    Значит, придется двигаться дальше.

    ГЛАВА 4

    Морозец приятно пощипывал щеки. Конец зимы оказался куда мягче ее начала, и тиборский люд высыпал на гулянья. Сретенье сегодня, Зимобор. Вода в колодцах ночью станет целебной, а если перед закатом выглянет солнышко — значит, последние холода прошли, дальше будет только теплеть.

    По городу с песнями и плясками ходили честные тиборчане. Бояре и люди посадские, смерды и рядовичи — все радовались, что солнце к весне поворотило. Даже холопам сегодня выпало послабление от трудов.

    А на княжьем дворе орал и обливался потом княжич Иван. Меньшой сын князя Берендея был жестоко избиваем старшим своим братом — Глебом. Тот орудовал кулаками, орудовал сапогами, даже плеточкой беспутного обалдуя постегал.

    Сопротивляться Иван и не думал. Вопил во все горло, трусливо закрывался руками, но не сопротивлялся.

    Знала кошка, чье мясо съела.

    За расправой наблюдал чуть не весь кремль. Был тут и цвет бояр во главе с великомудрым Бречиславом. Были и гридни во главе с воеводой Самсоном. Были и божьи служители во главе с пресвятым архиереем Онуфрием.

    А из верхней светлицы в приоткрытое окошко робко поглядывала младая княгиня. Жалко ей было Иванушку, но заступаться она не смела. Понимала прекрасно, что ее вины в сотворенном не намного-то и меньше, и ей бы свечку поставить Богородице, что муж достался разумный и незлобивый.

    Тут же стоял и спутник Ивана в путешествии, Яромир по прозванию Серый Волк. В Тиборске человек мало кому известный, хотя и знато было, что приходится он братом боярину Бречиславу.

    За избиением княжича Яромир наблюдал с живым интересом и явным одобрением.

    Крики постепенно становились все тише. Иван уже почти сорвал горло. На зависть многим рослый и крепкий, был он все ж не из железа сделан. Ожесточившийся Глеб колотил его до крови, до синцов.

    — Не довольно ли с него, княже? — подал голос отец Онуфрий. — Братоубийство — грех великий…

    — Грех, отче?.. — отдуваясь, повернулся к нему Глеб. — Ты мне про грехи не надо. Как Иисус еще говорил: кто мне здесь сейчас вякнет, что он без греха, — в того я камнем кину.

    Но Ивана он все же лупить прекратил. Пнул в последний раз под ребра и окрикнул:

    — Подымайся! Будет с тебя!

    Всхлипывая и втягивая носом кровавую юшку, княжич воздвигся во весь рост. Глеб ткнул его кулаком в плечо и другое, убедился, что ничего не сломал, не искалечил, и грозно добавил:

    — Не был бы ты братом моим меньшим — тут бы тебе и упокой спели, балахвост паскудный. Но я и так уж одного брата потерял. Не стану своими руками и второго кончать. Ты ведь мне еще помимо прочего и наследник единственный, покуда Еленка рожать не надумает. Случись вдруг со мной что, тебе… кхм…

    Бояре и гридни при этих словах спали с лица. Так уж им страшно стало при мысли, что на княжеский престол Ванька-Дурак взгромоздится.

    — Прости, братка, сделай милость! — гнусаво взмолился Иван. — Бес попутал!

    — Простить прощу, — спокойно кивнул Глеб. — Но забыть не забуду. И колотушек ты не только с меня получишь. Остатнее жена твоя выдаст. Ей на поруки тебя сдам.

    — Э-э-э?! — выпучил глаза Иван. — Какая еще жена?! Откуль?!

    — То бишь не жена, невеста. Синеглазкой ее звать, кажется.

    — А… а что, она здесь?!

    — Здесь, здесь… хотя не прямо здесь, конечно. Лагерем в степи стоит, с богатырками своими. Но я к ней уже гонца отправил. Через пару дней явится — и вот тогда-то уж честным пирком да за свадебку…

    — Яромир, Яромир, нам нужно спешить в Кащеево Царство! — кинулся к оборотню Иван. — Иначе вся Русь пропадет, погибнет!

    — Да ты погоди, куда летишь-то? — усмехнулся Яромир. — Мы ж еще ничего не знаем доподлинно — может, и нечего нам делать в Кащеевом Царстве. С бабушкой Овдотьей потолкуем вначале да со стариком Филином. Может, подскажут чего.

    Иван насупился. Покуда они с волчарой шли до дому, до Тиборска, он днями и ночами пытался разбить каменное яйцо. Но ларец, берегущий смерть Кащея, не желал открываться. Иван долбил его мечом-кладенцом, часами держал в огне, варил в кипятке, даже грыз зубами — ни щербинки.

    В конце концов Яромир обронил, что для разверзания яйца нужно либо слово сказать заветное, либо ключ какой употребить. Только вот что за слово, что за ключ — один Кащей, поди, и знает.

    Ну а Иван, будучи личностью прямой и непосредственной, тут же предложил самого Кащея и спросить. Чего проще-то? Вот прямо так взять, сходить в Кащеево Царство да и спросить — а как яйцо-то твое открывается? Скажи уж, сделай милость.

    Другой бы на месте Яромира принял это за шутку. Но волк-оборотень странствовал с княжичем уже полгода и прекрасно убедился — если уж тот шутит, то сам же первым и ржет.

    Домой Иван с Яромиром добирались чуть не вдвое дольше, чем до Буяна. Очень уж холода сильные стояли, очень уж сугробы страшенные намело. Даже для волка никаких дорог не осталось.

    Весь просинец еле продирались, одну седмицу вовсе безвылазно в Чернигове сидели, бураны пережидали. Только к началу лютня полегче стало — когда Мороз-Студенец вроде как размяк, ослабил напор.

    Финист покинул их еще в Таврике. Несколько дней поболтавшись в море, они высадились на ее закатном берегу, прошли Великим Рвом к Олешью, а уж там поднялись вдоль Днепра, через половецкие земли — и на полуночь, в Русь.

    А Финист улетел вперед. За целый месяц прежде них добрался до Тиборска, поведал там о всем, что случилось.

    Хотели с ним и Кащееву смерть отправить, да не вышло. Тяжеловато оказалось каменное яйцо для сокола, не улетел бы с ним Финист далеко. А исчезнуть вместе с одеждой, обратиться дополнительным пером либо соринкой оно не захотело.

    Глеб ждал возвращения брата. Поначалу — с зубовным скрежетом и обещанием убить. Потом поостыл чуть, помягчел сердцем. Брат все-таки. Какой уж ни есть. Да и герой теперь к тому же — подвиг совершил неслыханный, смерть Кащея добыл и живым воротился!

    Причем воротился не совсем таков, каков уезжал. Окреп, возмужал, в плечах раздался. Хотя и раньше был далеко не былиночкой. Усы уже вполне достойные, бородкой обрастать начал, пусть и реденькой пока что.

    Только взгляд по-прежнему глупый-преглупый.

    — Ох, Ванька, Ванька, и в кого ж ты такой непутевый… — тяжко вздохнул Глеб. — Когда я тебе говорил, чтоб ты остепенился, девку себе нашел по сердцу да женился на ней честным порядком… я ж не это имел в виду! Княжичу поляницу за себя брать…

    — Срам?.. Невместно?.. Зазорно?.. — с надеждой вопросил Иван.

    — Да нет, почему сразу срам? — размеренно ответил Глеб. — Не по канону просто. Не общепринято среди Рюриковичей. Но если вдуматься — где-то даже уважительно. Был вот, говорят, в древние времена грецкий царь Тезеус — тоже так вот поляницу умыкнул да женился на ней. Да не простую поляницу, а тоже царицу. Ипполиту. Или Антиопу. Или то не Тезеус был, а Гераклеус. Черт их разберет, этих греков.

    — Так я ж и не грек! — радостно завопил Иван.

    — И это очень хорошо. Был бы ты у меня еще и греком, я б тебя точно убил. А так прощаю по великой доброте моей. Но на Синеглазке ты все равно женишься. А то ишь, повадился девок портить, гнида паскудная!

    Иван поник. Нет, царица поляниц ему приглянулась, не без этого. Огонь-баба. И ликом хороша, и статью, и приданым наверняка богата.

    А уж что она вытворяла на перинах!..

    Но вот нрав у нее бешеный. Горяча, чертовка. С такой xopoшо в степи миловаться, на коне хорошо скакать вместе, ворога бить бок о бок.

    А вот что за жена из нее выйдет — о том Ивану и думать не хотелось. Тем более что он всего только княжич, меньшой в роду, а она целая царица, пусть и безземельная, кочевая. Кто в доме голова-то будет при таких делах? Такая супружница, коли осерчает, озлится, — так не в слезы ударится, а ножом пырнет!

    Да и рано еще жениться Ивану! Ему всего-то двадцать годов! Как есть рано!

    Впрочем, оказалось, что сколько-то времени у Ивана еще есть. Синеглазка со своими поляницами да приехавшие на подмогу башкирские витязи встали зимовать сильно полуденнее Тиборска. Не в самом княжестве даже, а почти что в закатной Булгарии. Там немного теплее.

    Так что за пару дней Синеглазке в Тиборск не доспеть. Пока-то гонец доскачет, пока-то соберется молодая невеста, пока-то прибудет к нареченному…

    Может и целая седмица минуть, а то две.

    На этом Иван и успокоился. Не умел он смотреть в завтрашний день. Сегодня все хорошо — ну и на том спаси господи. О завтра будем беспокоиться, когда утром глаза откроем.

    И прямо сейчас Ивану не терпелось пойти гулять по Тиборску. Навестить всех-всех-всех, всем-всем-всем рассказать-поведать, что за приключения у него были, что за чудеса он повидал на далеком теплом море. Про птицу Гамаюн рассказать, про камень Алатырь, про дуб вековечный с сундуком на ветвях. Про то, как они с Яромиром цвет папоротника добывали да клад потом нашли. Про суд и пир Морского Царя. Про ночь в шатре царицы поляниц… хотя нет, про это лучше не надо.

    Но пока что старший брат его не отпускал. Глеб призвал лекаря-рудомета и велел досконально осмотреть и княжича, и спутника его. Не хворы ли чем, не ранены ли. Все ли поздорову.

    Ученый муж внимательно изучил обоих и сообщил:

    — Брат твой вполне здоров, княже. Чересчур даже здоров, я бы сказал. А вот у его знакомца явно волчанка. Эвона какая сыпь на щеках. Надо бы кровь пустить, чтобы полегчало.

    — Да нет у меня никакой сыпи, — возразил оборотень. — Это румянец просто. И щетина.

    — Есть, есть, — настаивал лекарь. — Вот, и вот еще. Сыпь.

    — А ты точно лекарь? — с усмешкой спросил Яромир.

    — Лучший в княжестве, — заверил Глеб. — И банщик еще. И цирюльник. Батюшке моему до самой смерти кровь отворял и пиявок ставил.

    — А от чего батюшка-то помер в итоге?

    — Да от малокровия.

    Яромир издал странный звук — то ли хрюкнул, то ли кашлянул. Но согласился, что раз уж так, то лекарь точно дельный.

    Тот обрадовался, захлопотал со своими инструментами. Достал бритву вострую, сделал глубокий надрез возле лопатки и выпустил добрую чашку крови. Когда ее стекло достаточно — приложил к ране тряпку, намоченную в холодной воде.

    — Ну что, княже, довольна твоя душенька? — спросил Яромир, чуть заметно подмигивая Бречиславу. — Еще чем могу тебе послужить?

    — Это я тебе теперь послужить хочу, — сказал Глеб. — То бишь не послужить, а наградить. За подвиги свершенные да за сбережение брата моего неразумного жалую тебе одежу со своего плеча. Да еще и сапоги новые — а то что ты все, ровно голодранец, босым ходишь. Ты, Яремка, все-таки княжеский дружка — не срамись сам и меня не срами.

    — Да мне босиком-то привычнее… — стал отнекиваться волколак.

    — И слушать ничего не желаю! — нахмурился Глеб. — Не гневи князя, дружка, облачайся в обновку! Не каждый день я тебя собственной рукой одаривать стану!

    Усмехнувшись, Яромир облачился в шелковую сорочку и порты, нарядный бархатный охабень и мурмолку с парчовой тульей. На ноги — не без труда, непривычно — натянул сапожки голубого сафьяна.

    — Ну вот, теперь-то сразу видно, что не смерд с кожевного конца, — все еще сердито кивнул Глеб. — Носи с удовольствием.

    — Благодарствую, княже. Буду носить, покуда не изорвутся.

    — Ну и все, ступай тогда.

    — А мне?! — возмущенно вскинулся Иван. — Я тоже подвиги свершал!

    — Не забыл я и про тебя, братец мой меньшой, — успокоил его Глеб. — Есть и для тебя у меня дорогой подарочек. С княжьего плеча, от всей широты души дарую тебе… прощение. Не гневлюсь на тебя более.

    Иван обиженно засопел. А Глеб стиснул ему плечо и вполголоса добавил:

    — Но коли хоть раз еще рядом с Еленой увижу — снесу башку, как куренку.

    Со двора Иван вышел понурый. Не хотелось ему что-то уже по городу гулять.

    Да тут еще и Яромир появился рядом, пихнул княжича в бок. А сзади боярин Бречислав вырос бородатой горой. А чуть дале из-за угла Финист вышел. Ухмыляясь одинаковыми ухмылками, братья-оборотни обступили Ивана, и Бречислав попросил:

    — Ну что, Ванюш, покажи яичко-то каменное.

    Озираясь, Иван достал его из-за пазухи. Яромир с Финистом, понятно, Кащееву смерть уже видели, а вот старший их брат, Бречислав Гнедой Тур, — еще нет.

    Жаль, посоветовать он тоже ничего не сумел. Осмотрел только добычу, поцокал языком, пощелкал ногтем и вздохнул.

    — Нет, самобратья, я с таким не сталкивался, — сказал боярин. — Тут кто помудрей меня нужен. Ты, княжич, до вечера отдыхай да яйцо береги пуще глаза. А ты, братка, за ним приглядывай, в оба гляди. Я сегодня извещу кого нужно, а завтра уж всем миром соберемся, потолкуем.

    — А что насчет… — начал Яромир.

    — За ним я присматриваю, — подал голос Финист. — Хитрый, вымесок, не выдает себя.

    — Может, прямо сейчас до него заглянуть?

    — Нельзя, дождаться надо. А то самого-то возьмем, а вот что он затевает — так тайной и останется.

    — Ладно, браты, смотрите. Пошли, Вань.

    Отойдя подальше, княжич спросил:

    — Яромир, а это вы о ком сейчас? О Кащее?

    — О Кащее!.. — едва не рассмеялся Яромир. — Не, Вань, для Кащея у нас пока лапы коротки. Это мы так, об одном мелком зверьке… тебе о том знать незачем. Тебе, вон, яйцо доверено, за ним и приглядывай.

    — Я с этим яйцом даже в мыльне моюсь, — сердито ответил княжич. — Что ты мне все о нем талдычишь? Сам бы его и стерег, раз такое!

    — Я бы и стерег, да мне с ним вместе в волка не обернуться, вывалится. Так что храни уж ты его. Не теряй только.

    — Да не потеряю я, не потеряю! Вот заладил!

    — Лишний раз напомнить-то не вредно, — пожал плечами Яромир. — Пошли, ладно.

    — Пошли! — легко согласился Иван. — А куда?

    — Да там вроде народ со свечами ходит и песни поет — пошли, тоже погуляем. Три месяца странствовали, голодали и холодали — уж верно заслужили денек отдыха.

    — И то! — обрадовался Иван. — Эх, спою!.. Эх, спляшу!.. И вот жалко, котика мы в море потеряли — вот его б сюда сейчас!

    Источник - knizhnik.org .

    Комментарии:
    • #1 написан 7 июля 2019 11:30
    • Статус: Пользователь offline
    • Группа: Администраторы
    • Зарегистрирован 17.11.2013
    Главный редактор Gopman | Комментариев: 2 891 | Публикаций: 5 194

    Это третья книга из цикла "Преданья старины глубокой". Первые две книги можно скачать здесь



    --------------------
    Ubi nihil vales, ibi nihil velis!
    0
    Информация!
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Наверх Вниз