• ,
    Лента новостей
    Опрос на портале
    Облако тегов
    crop circles (круги на полях) ufo нло «соотнесенные состояния» АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ Альтерверс Альтернативная медицина Англия и Ватикан Атомная энергия Борьба с ИГИЛ Брайс Де Витт ВОВ Военная авиация Вооружение России Восточный ГМО Газпром. Прибалтика. Геополитика Евразийство Ельцин Жизнь с точки зрения науки Законотворчество Информационные войны Историческая миссия России История История оружия Источники энергии Космология Крым Культура. Археология. МН -17 Малороссия Мегалиты Металлы и минералы Мировое правительство Мировые финансы Народная медицина Наука Наука и религия Научная открытия Научные открытия Нибиру Новороссия Опозиция Оппозиция Оружие России Османская империя Песни нашего века Подлинная история России Политология Президентские выборы в США Природные катастрофы Пространство и Время Птах Роль России в мире Романовы Российская экономика Россия Россия и Запад Россия. Космические разработки. СССР США Сирия Сирия. Курды. Старообрядчество Тартария Творчество наших читателей Украина Украина - Россия Украина и ЕС Философия русской иммиграции Хью Эверетт Церковь и Власть Человек Экономика России Энергоблокада Крыма Юго-восток Украины артефакты Санкт-Петербурга безопасность великаны. грядущая война информационная безопасность исламизм историософия масоны международные отношенияufo многомирие нло нло (ufo) общественное сознание сказки сказкиПтаха социальная фантастика фальсификация истории фантастическая литература физика философия футурология христианство черный рыцарь юмор
    Архив новостей
    «    Ноябрь 2019    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    252627282930 
    Реклама. Яндекс
    Реклама. Яндекс
    Погода
    Джо Аберкромби: Немного ненависти (фрагмент)

     Джо Аберкромби

    Немного ненависти

    Посвящается Лу — с беспощадными, суровыми объятиями.

    Часть I

    «Наш век помешался на нововведениях; любое предприятие в мире должно вестись каким-либо новым путем».

    Доктор Джонсон

    Благословения и проклятия

    — Рикке!

    Она разлепила один глаз. В щелку вонзился тошнотворно яркий свет дня.

    — Возвращайся.

    Вытолкнув изо рта языком мокрый от слюны штифт, она прохрипела единственные слова, которые пришли ей на ум:

    — Твою мать!

    — Молодец, девочка!

    Изерн присела рядом на корточки. На ее ожерелье плясали руны и фаланги человеческих пальцев. Она ухмылялась своей кривой ухмылкой, демонстрируя дыру в зубах. И не предлагая ровным счетом никакой помощи.

    — Что ты видела?

    Подтянув одну неподъемную руку, Рикке обхватила голову ладонью. Казалось, если сейчас не придержать череп, он взорвется. На внутренних сторонах век еще тлели образы, похожие на плывущие перед глазами пятна, если смотреть на солнце.

    — Я видела людей, которые падали с высокой башни… Десятки людей.

    Она вздрогнула при мысли о том, как они ударятся о землю.

    — Я видела, как людей вешали… Целыми рядами.

    В животе у нее сжалось при воспоминании о покачивающихся телах, судорожно дрыгающих ногах.

    — Я видела… наверное, это была битва? Под красным холмом.

    — Мы на Севере, — фыркнула Изерн. — Здесь не нужна магия, чтобы предвидеть, что скоро будет битва. Что еще?

    — Я видела горящий Уфрис.

    В ноздрях у Рикке до сих пор стоял запах дыма. Она прижала ладонь к левому глазу: он был горячим. Обжигающе горячим.

    — Что еще?

    — Я видела, как волк проглотил солнце. Потом волка проглотил лев. Потом льва проглотил ягненок. Потом ягненка проглотила сова.

    — Должно быть, это была не сова, а настоящее чудовище.

    — Может, ягненок был совсем маленький? Но что все это значит?

    Изерн поднесла кончик указательного пальца к рассеченным шрамом губам, как делала всегда, когда собиралась изречь что-нибудь глубокомысленное.

    — Чтоб меня разнесло, если я понимаю. Будем надеяться, что очередной поворот колеса времени раскроет перед нами секреты твоих видений.

    Рикке сплюнула, но во рту у нее все равно стоял вкус отчаяния.

    — То есть… сидеть и ждать?

    — В одиннадцати случаях из дюжины это наилучший выбор. — Изерн почесала ямку у себя на шее, над воротником, и подмигнула: — Но если бы я так сказала, никто не стал бы считать меня такой уж мудрой.

    — Ну, два из секретов я могу раскрыть прямо сейчас. — Рикке приподнялась, опершись на локоть, и застонала. — У меня раскалывается голова, и к тому же я обделалась.

    — Второе — вовсе не секрет. Достаточно иметь нос, чтобы быть в курсе.

    — «Дерьмовая Рикке», так меня будут называть. — Наморщив нос, она попыталась подвинуться. — И не в первый раз.

    — Твоя проблема в том, что тебя заботит, как тебя называют.

    — Моя проблема в том, что на мне лежит это проклятье, эти припадки.

    Изерн постучала кончиком пальца под своим левым глазом.

    — Ты называешь это проклятьем и припадками, а я — благословением и даром Долгого Взгляда.

    — Ха!

    Перевернувшись, Рикке встала на колени, но ее желудок продолжал движение, подкатив к горлу щекоткой рвоты. Мертвые свидетели, какой же разбитой и вымотанной она себя чувствовала! Как после ночи, проведенной за кружкой эля, только мерзких ощущений вдвое больше, а приятных воспоминаний ни одного.

    — Не сказала бы, что это так уж похоже на благословение, — пробормотала она после того, как отважилась осторожно рыгнуть и поборола реакцию своих внутренностей, склонив их к ничьей.

    — Благословения редко бывают без скрытого внутри проклятия, так же как и в любом проклятии обычно есть щепотка благословения. — Изерн отрезала от высушенного куска чагги небольшой ломтик. — Как чаще всего бывает, все зависит от того, с какой стороны посмотреть.

    — Очень глубоко!

    — Как всегда.

    — Наверное, те, у кого не так болит голова, могли бы больше оценить твою мудрость.

    Изерн облизнула кончики пальцев, скатала ломтик чагги в шарик и протянула Рикке.

    — Я бездонный кладезь откровений, беда лишь в том, что невежду не заставишь пить из него. Давай снимай свои штаны. — Она засмеялась своим резким, неприятным смехом: — Немало мужиков желало бы услышать от меня эти слова!

    Рикке села, привалившись спиной к одному из увенчанных снежными шапками стоячих камней, щурясь на солнце, сверкающем среди обсыпанных каплями веток. Меховой плащ, подарок отца, обнимал ее за плечи, свежий ветерок обдувал голую задницу. Она жевала катышек чагги, а ее пальцы с окаймленными черным ногтями метались по всему телу, преследуя возникающие то там, то здесь очаги зуда, пытаясь успокоить растрепанные нервы, отбросить воспоминания об этой башне, обо всех этих повешенных, о горящем Уфрисе…

    — Видения… — пробормотала она. — Если это не проклятие, то что?

    Изерн, хлюпая башмаками, взобралась на берег, держа в руках мокрые штаны Рикке.

    — Вот, чистые, как свежий снег! Теперь от тебя будет пахнуть только юностью и разочарованием.

    — Кто бы говорил о запахах, но не ты, Изерн-и-Фейл!

    Подняв жилистую, покрытую татуировками руку, Изерн понюхала у себя под мышкой и удовлетворенно выдохнула.

    — А что такого? Здоровый, крепкий аромат женщины, как раз такой, какой больше всего любит луна. Если тебя беспокоят запахи, ты выбрала себе не ту компанию.

    Рикке сплюнула, но уверенного плевка не получилось, и большая часть сока чагги оказалась у нее на подбородке.

    — Если ты думаешь, будто я здесь что-то выбирала, значит, ты совсем сбрендила.

    — То же самое говорили о моем папаше.

    — Он-то был безумнее мешка с филинами, ты всегда так говорила.

    — Хех! Что для одних сумасшедший, то для других — выдающаяся личность. Нужно ли говорить, что ты и сама далека от обыденности? На этот раз ты так сильно оттолкнулась от земли, что едва не вылетела из своих башмаков. В будущем, наверно, придется тебя привязывать, не то ты окончательно съедешь с катушек. Будешь пускать слюни, как мой братец Брейт — он-то, между прочим, хотя бы держит свое дерьмо при себе.

    — Вот уж спасибо тебе за заботу!

    — Не благодари. — Изерн составила вместе кончики больших и указательных пальцев и, прищурившись, посмотрела в ромбовидную дырочку на солнце. — Нам давно пора в путь. Сегодня день возвышенных подвигов! Или, скорее, низменных.

    Она бросила штаны Рикке на колени.

    — Давай одевайся.

    — Что, прямо мокрые? Они же будут натирать!

    — Натирать? — фыркнула Изерн. — И это все, что тебя беспокоит?

    — Моя голова до сих пор болит так, что аж зубы ноют. — Рикке хотелось закричать, но она знала, что это будет чересчур мучительно, поэтому пришлось обойтись тихим хныканьем. — Чего мне сейчас совсем не нужно, так это дополнительных мелких неудобств.

    — Жизнь состоит из мелких неудобств, девчонка! По ним ты узнаешь, что еще жива. — Изерн снова разразилась своим лающим смехом и весело хлопнула Рикке по плечу так, что та чуть не упала. — Нет, если тебе так больше нравится, можешь идти, светя своей пухлой белой задницей. Но так или иначе, а мы отправляемся прямо сейчас.

    — Проклятие, — ворчала Рикке, залезая непослушными ногами в мокрые штаны. — Точно проклятие!

    * * *

    — Так, значит… ты действительно думаешь, что у меня Долгий Взгляд?

    Изерн шагала через лес своей небрежной размашистой походкой, за которой Рикке, к ее замешательству, никак не удавалось поспеть — она все время оказывалась на полшага позади, как бы быстро ни шла.

    — Ты действительно думаешь, что я бы стала тратить на тебя силы, если бы его не было?

    — Наверное, нет, — вздохнула Рикке. — Просто в песнях это такая штука, благодаря которой колдуньи, маги и всякие ведуны могут прозревать туманы грядущего. А не такая, из-за которой человек, как идиот, валяется на земле и гадит себе в штаны.

    — Если ты не замечала, у бардов есть такой обычай — приукрашивать. Видишь ли, за песни о мудрых ведуньях очень неплохо платят, а про обгадившихся идиотов — гораздо меньше.

    Рикке с грустью признала, что это верно.

    — Кроме того, доказать, что у тебя действительно есть Долгий Взгляд, не так-то просто. Его невозможно раскрыть силой. Его необходимо выманить наружу. — Изерн пощекотала Рикке под подбородком, заставив ее отдернуть голову. — Отвести его к священным местам, где старые камни стоят так, чтобы луна светила на них во всю свою силу. И даже в этом случае он будет видеть лишь тогда, когда сам захочет видеть.

    — Да, но… Уфрис в огне? Как такое может случиться?

    Теперь, когда они спустились с Высокогорья и понемногу приближались к дому, Рикке начинала ощущать в груди тяжесть беспокойства. Видят мертвые, она далеко не всегда была счастлива в Уфрисе, однако вовсе не желала видеть его пылающим.

    — Да как угодно. Небрежное обращение с огнем при готовке, к примеру. — Глаза Изерн скользнули вбок. — Хотя я бы сказала, что здесь, на Севере, города чаще всего горят из-за войны.

    — Из-за войны?

    — Ну да. Это когда в потасовке участвует столько народу, что от нее почти никто не выигрывает.

    — Я знаю, что такое война, черт возьми! — Рикке чувствовала между лопатками каменеющий островок страха, который было невозможно стряхнуть, как бы она ни двигала плечами. — Но ведь на Севере был мир с тех пор, как я себя помню!

    — Мой папаша говаривал, что мир — это время, когда умные люди готовятся к кровопролитию.

    — Твой папаша был безумнее, чем сапог, полный навоза!

    — А твой папаша что говорил? Мало людей могут потягаться здравомыслием с Ищейкой.

    Рикке снова передернула плечами, но ничего не помогало.

    — Он говорил: «Надейся на лучшее, но готовься к худшему».

    — Здравый совет, как на мой взгляд.

    — Но ему довелось жить в темные времена. Он вечно сражался, сперва с Бетодом, потом с Черным Доу. Тогда все было по-другому.

    Изерн фыркнула.

    — Ничего подобного. Я была рядом, когда твой отец сражался с Бетодом, там, наверху, в Высокогорье, рядом с Девятипалым.

    Рикке изумленно моргнула.

    — Тебе же не могло быть больше десяти лет!

    — Достаточно, чтобы убить человека.

    — Что?!

    — Обычно я таскала папашин молот, потому что самые маленькие должны нести самую большую тяжесть, но в тот день он захотел драться молотом, поэтому я взяла его копье. Вот это самое копье. — Его тупой конец отстукивал ритм их шагов по горной тропинке. — Папаша завалил одного мужика, тот пытался подняться, и я его заколола. Проткнула ему жопу до самого брюха.

    — Вот этим копьем?

    Рикке привыкла думать о нем просто как о палке, которую носила с собой Изерн. Палке, один конец которой по какой-то причине был замотан в оленью шкуру. Ей не хотелось думать о том, что там, внутри, скрывается лезвие. И в особенности не хотелось представлять, что это лезвие побывало в заднице какого-то несчастного.

    — Ну, с тех пор оно несколько раз сменяло древко, но…

    Изерн встала как вкопанная, подняв татуированную руку и сузив глаза. До слуха Рикке доносился лишь шорох ветвей, кап-кап-капанье тающего снега да чик-чириканье птичек среди набухающих почками деревьев.

    Рикке наклонилась к ней.

    — В чем де…

    — Наложи стрелу на лук и отвлеки их болтовней, — прошептала Изерн.

    — Кого?

    — Если не получится, покажи им зубы. Твои зубы просто дар богов!

    И она метнулась прочь с дороги, скрывшись среди деревьев.

    — Мои зубы? — зашипела Рикке, но юркая тень Изерн уже исчезла в зарослях колючего кустарника.

    Только теперь она услышала мужской голос:

    — Ты уверен, что это та дорога?

    Лук висел у нее на плече — она надеялась встретить оленя. Рикке скинула его, торопливыми пальцами достала стрелу, едва не уронив, и кое-как сумела наложить, невзирая на шквал нервных подергиваний, охвативших ее руку.

    — Нам сказали пошарить в лесу. — Другой голос, более жесткий. Более страшный. — Как по-твоему, это лес?

    Рикке запаниковала, внезапно решив, что стрела может быть на белку; проверила — нет, это была нормальная стрела, с широким наконечником.

    — Ну так, перелесок.

    Смех.

    — Мать твою, а в чем разница?

    Из-за поворота показался пожилой человек. В руке у него был посох, но когда он наклонил его, в пятнах солнечного света сверкнул металл, и Рикке осознала, что это был не посох, а копье. В этот момент беспокойство разрослось из островка между ее лопатками до самых корней волос.

    Их было трое. У пожилого был несчастный вид, словно он не имел никакого желания участвовать во всем этом. Следом показался нервный паренек, несущий щит и короткий топорик. И, наконец, за ними шел здоровенный мужик с густой бородой и не менее кустистыми насупленными бровями. Его вид совсем не понравился Рикке.

    Отец всегда говорил ей не направлять на людей стрелы, если не хочешь видеть их мертвыми, поэтому она подняла наполовину натянутый лук так, чтобы стрела смотрела на дорогу.

    — Советую вам остановиться.

    Старик воззрился на нее.

    — Девочка, у тебя кольцо в носу.

    — Я знаю. — Рикке высунула язык и прикоснулась к нему кончиком. — Оно держит меня на привязи.

    — Что, иначе ты улетишь?

    — Не я. Мои мысли.

    — Оно золотое? — спросил парень.

    — Медное, — солгала Рикке, помня, что из-за золота неприятная встреча может превратиться в смертельно опасную.

    — А это что за рисунок?

    — Знак креста — благоприятный знак, которому покровительствует луна. Долгий Взгляд зарождается в левом глазу, а крест позволяет ему оставаться твердым и прямым в туманах грядущего.

    Она повернула голову и сплюнула сок чагги, не отводя глаз от пришельцев. Потом добавила:

    — Возможно, — поскольку не была уверена, что крест имел хоть какое-то действие, помимо того что испачкал ей подушку, когда она однажды вечером забыла стереть его со щеки.

    Она не одна усомнилась в своих словах.

    — Ты что, сумасшедшая? — прорычал здоровяк.

    Рикке вздохнула: этот вопрос ей задавали далеко не в первый раз.

    — Что для одних сумасшедший, для других — выдающаяся личность.

    — Положила бы ты куда-нибудь этот лук, — заметил старик.

    — Мне он нравится там, где есть.

    Впрочем, это уж точно была ложь — лук в ее ладони был уже весь липкий от пота, плечо болело от усилия держать его полунатянутым, а в шее начиналась судорога, и Рикке боялась, что может случайным рывком спустить тетиву.

    По всей видимости, парень доверял ей еще меньше, чем она сама. Его глаза испуганно выглядывали над краем щита. Только сейчас Рикке заметила, что на нем было изображено.

    — У тебя на щите волк! — сказала она.

    — Знак Стура Сумрака, — прорычал здоровяк с ноткой гордости в голосе.

    Рикке увидела, что на его щите тоже было изображение волка, только стертое почти до самого дерева.

    — Так вы люди Сумрака? — Страх уже разлился по всему ее телу до самых кишок. — Что вам здесь понадобилось?

    — Положить конец Ищейке и его банде жополизов. Снова вернуть Уфрис Северу, где ему и место.

    — Вот уж черта с два!

    Костяшки пальцев Рикке на луке побелели, ее страх превратился в гнев.

    — Поздно, — пожал плечами старик. — Это уже происходит. Единственный вопрос, поднимешься ты вместе с победителями или тебя положат в грязь рядом с проигравшими.

    — Сумрак — величайший воин после Девятипалого! — пропищал юнец. — Он отвоюет Инглию и выгонит с Севера всех союзников!

    — Союзников?..

    Рикке снова взглянула на волчью голову, халтурно намалеванную на его халтурно состряпанном щите.

    — Волк, проглотивший солнце, — прошептала она.

    — Нет, она точно спятила! — Здоровяк сделал шаг вперед. — Давай-ка, положи свой…

    Его речь оборвалась долгим хрипом, рубашка спереди оттопырилась, и из-под нее показалось блестящее острие.

    — А… — проговорил он, падая на колени.

    Паренек повернулся к нему.

    Стрела Рикке воткнулась ему в спину, как раз под лопаткой.

    — А… — сказала в свою очередь и Рикке, не вполне уверенная, что собиралась спускать тетиву.

    Взблеск металла — и голова старика дернулась: острие копья Изерн засело у него в горле. Он уронил собственное копье и потянулся к ней неловкими пальцами.

    — Куда?!

    Изерн шлепком отбросила его руку и вырвала лезвие. Из раны хлынул черный поток. Старик задергался на земле, копошась пальцами в огромной ране у себя на шее, словно мог остановить вытекающую толчками жидкость. Он пытался что-то сказать, однако стоило ему выплюнуть кровь, как его рот снова наполнялся ею. Потом он перестал двигаться.

    — Ты их убила!

    Рикке вся горела. На ее руках поблескивали красные капли. Здоровяк лежал лицом вниз, его рубашка потемнела от крови.

    — Ну, этого убила ты, — отозвалась Изерн.

    Паренек так и стоял на коленях, дыша коротко и сипло. Он завернул руку за спину, пытаясь дотянуться до древка стрелы — хотя Рикке не знала, что бы он стал делать, даже если бы достал его кончиками пальцев. Скорее всего, он и сам не знал. В этот момент Изерн была единственной, кто сохранил ясность мышления. Наклонившись к парню, она спокойно вытащила у него из-за пояса нож.

    — Я-то надеялась задать ему пару вопросов, но сейчас ответов от него уже не дождешься, с этой деревяхой у него в легких.

    Словно в подтверждение ее слов, он выкашлял немного крови в подставленную ладонь и посмотрел поверх нее на Рикке. Вид у него был немного оскорбленный, словно она сказала ему что-то обидное.

    — Что ж, никто не получает всего, чего ему хочется.

    Рикке аж подпрыгнула от хруста, раздавшегося, когда Изерн вогнала пареньку в темя острие его собственного кинжала. Его глаза закатились, ноги задергались, спина выгнулась дугой. Наверное, вот так же выглядела она сама, когда на нее накатывал припадок.

    Волоски на предплечьях Рикке стояли дыбом. Наконец парень обмяк и затих. Она еще ни разу не видела, как убивают человека. Все произошло так быстро, что она не успела решить, что должна чувствовать в связи со случившимся.

    — Они показались мне неплохими людьми, — сказала она.

    — Для девчонки, пытающейся проникать взглядом сквозь туманы грядущего, ты напрочь упускаешь то, что находится прямо перед тобой, — отозвалась Изерн, которая уже шарила по карманам старика, высунув кончик языка в дырку между зубами. — Жди, пока люди покажутся тебе плохими, и ты поймешь, что ждала слишком долго.

    — Мы могли бы дать им шанс.

    — Шанс на что? Отправить тебя в грязь? Или притащить к своему Стуру Сумраку? Ты бы очень быстро перестала беспокоиться из-за натирающих штанов! У этого парня очень дурная репутация. — Взяв старика за одну ногу, она сволокла его с тропинки в заросли кустов и швырнула вслед его копье. — Или ты хотела пригласить их к нам в леса, чтобы танцевать всем вместе в цветочных венках? Переманить их на нашу сторону при помощи моих красивых слов и твоей красивой улыбки?

    Рикке сплюнула сок чагги и утерла подбородок, глядя, как кровь расползается по грязи вокруг пробитой головы паренька.

    — Сомневаюсь, что моей улыбки было бы достаточно. А уж твоих слов и подавно.

    — В таком случае нам ничего не оставалось, как убить их, верно? Твоя беда в том, что ты вся одно сплошное сердце.

    И она ткнула костлявым пальцем Рикке прямо в сосок.

    — Ай! — Рикке отступила на шаг, схватившись руками за грудь. — Вообще-то мне больно!

    — Вот именно. Сплошное сердце. Поэтому ты и дергаешься от каждого укола и каждого щелчка. Ты должна сделать свое сердце каменным! — Изерн ударила себя кулаком по ребрам, так что фаланги пальцев на ее ожерелье заплясали. — Безжалостность — качество, которому благоволит луна!

    Словно чтобы доказать это, она наклонилась, взвалила на себя мертвого парня и сбросила его в кусты.

    — Вождь должен быть жестоким, чтобы остальные могли быть помягче.

    — Какой еще вождь? — буркнула Рикке, потирая ушибленную грудь.

    И тут до нее донесся едва заметный запах дыма, совсем как в ее видении. Он словно бы потянул ее к себе. Не в силах сопротивляться, Рикке двинулась по тропинке в ту сторону.

    — Эй! — позвала ей вслед Изерн, уже жуя кусок вяленого мяса, который она выудила из сумки здоровяка. — Мне одной не справиться с этим громилой!

    — Нет, — шептала Рикке. Запах пожара становился все сильнее, и все сильнее росло внутри нее беспокойство. — Нет, нет, нет!

    Вырвавшись из-под полога леса в холодный свет дня, она сделала еще пару нетвердых шагов и остановилась. Лук едва не вывалился из ее ослабевшей руки.

    Утренний туман давно сошел, и вдалеке, за лоскутным одеялом свежезасеянных полей, был виден Уфрис, жавшийся к серому морю за своей серой стеной. Где-то там стоял старый замок ее отца с чахлым садом с задней стороны. Скучный, надежный Уфрис, где она родилась и выросла… Вот только сейчас он горел, в точности как в ее видении. Огромная колонна черного дыма, клубясь, вздымалась вверх и пачкала небо, уплывая вдаль поверх беспокойных волн.

    — Клянусь мертвыми! — прохрипела Рикке.

    Изерн вышла из-за деревьев, неся свое копье на плечах, с широкой улыбкой на лице.

    — Ты понимаешь, что это значит?

    — Война? — прошептала Рикке, объятая ужасом.

    — Что? А, ну да. — Изерн махнула рукой, словно это были сущие пустяки. — Но если ближе к делу — я была права!

    Она хлопнула Рикке по плечу с такой силой, что едва не сшибла девушку с ног:

    — У тебя действительно есть Долгий Взгляд!

    В гуще сражения

    «В битве, — часто говорил отец Лео, — человек узнает, кто он есть на самом деле».

    Северяне уже поворачивались, чтобы бежать, когда его конь врезался в них, словно топор в полено. Лео воспользовался силой своего разгона, чтобы рубануть одного по защищенному шлемом затылку, наполовину оторвав ему голову. Оскалясь, он повернулся на другую сторону. Проблеск лица с разинутым ртом — и его секира раскроила лицо надвое. Черные струи крови брызнули во все стороны.

    Другие всадники тоже врубились в ряды северян, раскидывая их как сломанные куклы. Он увидел, как голову одной лошади насадили на пику; ее всадник кувырком полетел вперед, выбитый из седла.

    Рядом разлетелось вдребезги чье-то копье; обломок с гулким лязгом ударился в шлем Лео, но он успел увернуться. Его окружало мелькающее месиво перекошенных лиц, сверкающей стали, вздымающихся тел, наполовину перегороженное забралом его шлема. Визг людей, коней и скрежет металла смешивался в единый несмолкающий грохот, выжимающий из головы остатки мыслей.

    Наперерез неслась чья-то лошадь — без всадника, с болтающимися стременами. Конь Риттера. Лео узнал его по желтому чепраку.

    Чье-то копье ткнулось ему в щит, и он покачнулся в седле. Острие соскочило вниз, проскребло по доспеху на его бедре. Его конь, фыркая, попятился; Лео крепче сжал поводья, до боли закаменев лицом в неестественной улыбке, бешено рубя секирой то справа, то слева от себя. Не думая, он врезал по щиту с намалеванным на нем черным волком, пнул противника ногой так, что тот едва не упал назад, и в этот момент блеснул меч Барнивы и отсек северянину руку.

    Он увидел, как Белая Вода Йин заносит над головой булаву: рыжие спутанные волосы, из-под них блестят стиснутые зубы. Сразу же позади него Антауп вопил что-то нечленораздельное, выворачивая свое копье из окровавленной кольчуги. Гловард боролся с одним из карлов — оба безоружные, оба опутанные собственными поводьями. Лео рубанул северянина секирой, попав ему по локтю и выбив сустав; рубанул еще раз, и тот рухнул лицом в грязь.

    Он указал секирой на знамя Стура Сумрака: черный волк, пляшущий на ветру. Лео заревел, завыл, надсаживая сорванную глотку. С опущенным забралом никто его не слышал. Никто не услышал бы, даже если бы забрало было поднято. Он сам не понимал, что пытается крикнуть. Оставив попытки, он снова принялся яростно молотить по колышущемуся морю тел.

    Кто-то схватился за его ногу. Курчавые волосы. Веснушчатое лицо. Вид донельзя перепуганный — как и у всех здесь. Оружия, похоже, нет. Сдается, что ли? Врезав веснушчатому краем щита по темени, Лео пришпорил коня и втоптал его в грязь.

    Здесь не место для благих намерений. Не место для утомительных тонкостей и скучных контраргументов. К черту брюзжание его матери с призывами к терпению и осторожности! Все было восхитительно просто.

    «В битве человек узнает, кто он есть на самом деле» — и Лео обнаружил, что он тот самый герой, которым всегда мечтал быть.

    Он снова взмахнул секирой, но в ощущении было что-то не так. Головка секиры слетела, оставив в его руке лишь окровавленную палку. Отшвырнув ее, он вытащил свой боевой клинок. Неловкие пальцы в латной перчатке гудели от ударов, рукоять была скользкой от усиливающегося дождя. Внезапно Лео понял, что человек, которого он бьет, уже мертв; его тело привалилось к изгороди, так что казалось, будто он стоит, но из разбитого черепа вываливалось черное месиво. Ну и хорошо.

    Северяне уже бежали. Они с воплями рассыпались в стороны, их рубили мечами в спины; Лео гнал их, как скот, в направлении их знамени. Трое всадников удерживали в проходе целую толпу, а Барнива вертелся посередине, рубя во все стороны своим тяжелым мечом. Его покрытое шрамами лицо было сплошь забрызгано кровью.

    Знаменосец, гигантского роста, с отчаянными глазами и залитой кровью бородой, все еще вздымал высоко над собой штандарт с черным волком. Пришпорив коня, Лео наехал прямо на него, отбил щитом удар секиры, рубанул мечом. Лезвие проскребло по боковому щитку шлема и глубоко рассекло гиганту лицо, срезав половину носа. Знаменосец пошатнулся, и Белая Вода Йин раздробил ему шлем своей булавой. Из-под обода брызнули струйки крови. Лео пинком опрокинул противника, вырвал древко знамени из его безвольной руки и вознес его вверх — смеясь, кашляя, захлебываясь собственной слюной и снова заходясь хохотом. Петля секиры все еще висела у него на запястье, так что сломанная рукоять стучала его по шлему.

    Ну так что, они победили? Он оглянулся, ища новых врагов. Несколько оборванных фигур скачками неслись через пашни, направляясь к далеким деревьям — спасая свои шкуры, бросив оружие. Да, это все.

    У Лео болело все тело: ляжки от стискивания боков коня, плечи от махания секирой, пальцы от сжимания поводьев. Даже подошвы ног, казалось, пульсировали от усилий. Его грудь вздымалась, дыхание гулко отдавалось внутри шлема — влажное, горячее, с привкусом соли. Должно быть, где-то прикусил язык. Повозившись с застежкой под подбородком, он в конце концов содрал с себя проклятую штуковину. Череп тут же взорвался от окружающего шума, ярость превратилась в восторг. Шум победы!

    Он слез с коня, едва не упав, и принялся взбираться на стену. Под латной рукавицей оказалось что-то мягкое. Труп северянина, из спины торчит обломок копья. Лео не чувствовал ничего, кроме головокружительной радости.

    В конце концов, нет трупов — нет славы. Все равно что сожалеть о морковных очистках. Кто-то помогал ему карабкаться, поддерживал твердой рукой. Юранд. Всегда рядом, когда он нужен. Лео выпрямился во весь рост, и к нему повернулись радостные лица его людей.

    — Молодой Лев! — проревел Гловард, забираясь на стену рядом с ним и хлопнув по плечу тяжелой рукой. Лео покачнулся, Юранд протянул руку, чтобы его поймать, но он устоял. — Лео дан Брок!

    Вскоре они все уже выкрикивали его имя, выпевали словно молитву, скандировали словно заклинание, тыча тускло блестящими клинками в моросящее небо:

    — Лео! Лео! Лео!

    «В битве человек узнает, кто он есть на самом деле…»

    Он был словно пьяный. Он будто бы горел. Он чувствовал себя королем. Он чувствовал себя богом! Вот оно — то, для чего он был создан!

    — Победа! — заорал он, потрясая окровавленным мечом и окровавленным знаменем северян.

    Во имя мертвых, разве могло быть что-либо лучше, чем это?

    * * *

    В шатре леди-губернаторши велась война другого рода. Война, состоящая из терпеливого изучения и кропотливых вычислений, взвешивания шансов и наморщивания лбов, обсуждения путей подвоза провианта и разглядывания огромной кипы карт. Та война, для которой у Лео, честно говоря, всегда не хватало терпения.

    Сияние победы несколько угасло под усиливающимся дождем во время долгого утомительного пути вверх по долине, еще больше притупилось от выматывающей душу боли от десятков порезов и ушибов и почти полностью померкло под холодным взглядом, которым встретила его мать, когда Лео ввалился внутрь шатра с Юрандом и Белой Водой Йином, следовавшими за ним по пятам.

    Он застал ее посередине разговора с рыцарем-герольдом. До неприличия высокий, рыцарь был вынужден почтительно склоняться к ней, ведя беседу.

    — …пожалуйста, передайте его величеству, что хотя мы и прилагаем все усилия, чтобы остановить продвижение северян, но Уфрис потерян и мы вынуждены отступать дальше. Преобладающие силы нанесли нам удар в трех местах одновременно, и мы до сих пор собираем наши отряды. Просите — нет, умоляйте его! — послать нам подкрепление.

    — Непременно, миледи. — Рыцарь кивнул Лео, проходя мимо него. — Примите мои поздравления с победой, лорд Брок.

    — Нам не нужна треклятая помощь от короля! — рявкнул Лео, как только за герольдом опустился полог. — Мы можем сами побить псов Кальдера Черного!

    Внутри шатра его голос, приглушенный мокрым полотном, прозвучал неожиданно слабо. Здесь он вовсе не разносился вдаль, как на поле боя.

    — Хм-м… — Упершись кулаками в стол, его мать принялась сосредоточенно разглядывать карты. Во имя мертвых, Лео порой казалось, что она любит свои карты больше его! — Если мы должны сражаться за короля в битвах, то можем ожидать от него поддержки.

    — Ты бы видела, как они драпали! — Проклятье, ведь еще пару минут назад Лео чувствовал такую уверенность в себе! Он мог, не дрогнув, атаковать шеренгу карлов, но эта женщина с длинной шеей и сединой в волосах словно высасывала из него всю храбрость. — Они дрогнули еще до того, как мы до них добрались! Мы захватили несколько десятков пленных…

    Лео взглянул на Юранда, ожидая поддержки, но тот смотрел на него с тем самым сомневающимся видом, как всегда, когда не одобрял его действия. Точно так же он смотрел на Лео перед атакой.

    — Теперь ферма снова в наших руках… и… — Лео запнулся и замолчал.

    Выждав, пока наступит тишина, его мать перевела взгляд на его друзей.

    — Прими мою благодарность, Юранд. Не сомневаюсь, что ты приложил все усилия, чтобы отговорить его от этого. И ты тоже, Белая Вода. Мой сын не мог бы просить о лучших друзьях или более отважных воинах.

    Йин опустил тяжелую лапищу Лео на плечо:

    — Да ну, Лео был впереди всех…

    — Вы можете идти.

    Йин смущенно поскреб в бороде, выказывая гораздо меньше воинской отваги, нежели в долине. Юранд обратил к Лео лицо с едва заметной извиняющейся гримасой.

    — Разумеется, леди Финри.

    И они выскользнули из шатра, оставив Лео наедине с матерью.

    В убийственном молчании Лео нерешительно теребил бахрому плененного вражеского знамени. Наконец его мать соизволила вынести свое суждение:

    — Ты поступил как идиот.

    Он ждал этих слов, но они все равно уязвили его.

    — Почему? Потому что решил сам драться?

    — Потому что выбрал такое время, чтобы драться, и такой способ.

    — Место великого полководца — в самой гуще сражения!

    Однако он сам знал, что говорит как герой какого-нибудь дурно написанного романа из тех, что ему так нравились.

    — А знаешь, что еще можно найти в гуще сражения? Трупы. — Его мать устало покачала головой. — Лео, мы с тобой оба знаем, что ты не идиот. Так зачем ты постоянно им притворяешься? Не надо было мне соглашаться, когда твой отец отослал тебя к Ищейке. Все, чему ты научился в Уфрисе, — это безрассудству, дурацким песням и ребяческому преклонению перед убийцами. Лучше бы я послала тебя в Адую! Петь ты вряд ли бы научился, но по крайней мере получил бы хоть какое-то представление об утонченности.

    — Есть время для утонченности, а есть время для действий!

    — Да, но не для опрометчивости, Лео. А также не для тщеславия.

    — Мы победили, черт подери!

    — И что вы отвоевали? Никому не нужную ферму в никому не известной долине? Это был не больше чем разведывательный отряд, Лео. Зато теперь противник имеет представление о наших силах. А точнее, об их нехватке.

    С резким горьким смешком она снова повернулась к своим картам.

    — Я захватил знамя!

    Впрочем, теперь, когда он рассмотрел его как следует, оно казалось жалким: неуклюже залатанное полотнище, древко больше похоже на палку, чем на настоящий флагшток. С чего он решил, что под ним мог выезжать сам Стур Сумрак?

    — Флагов у нас и так предостаточно, — отозвалась мать. — А вот людей, чтобы идти за ними, не хватает. Может быть, в следующий раз ты лучше захватишь в плен несколько полков?

    — Проклятье, мама! Я не знаю, что мне сделать, чтобы ты была довольна…

    — Слушай то, что тебе говорят. Учись у тех, кто знает больше тебя. Будь храбрым сколько душе угодно, но не будь опрометчивым. И прежде всего — постарайся, чтобы тебя не убили, черт подери! Ты всегда прекрасно знал, как сделать, чтобы я была довольна, — просто предпочитал быть довольным сам.

    — Ты не можешь понять! Ты…

    Он нетерпеливо замахал рукой, как всегда не в состоянии в нужный момент отыскать нужные слова.

    — Ты… не мужчина, — неловко закончил Лео.

    Мать подняла одну бровь.

    — Если у меня и были сомнения на этот счет, они полностью рассеялись в тот момент, когда я выталкивала тебя из своей утробы. Ты хоть представляешь себе, сколько ты весил в младенчестве? Попробуй два дня тужиться, пытаясь извергнуть из себя наковальню, и после этого мы поговорим.

    — Тысяча проклятий, мама! Я имею в виду, что есть такой тип людей, на которых другие равняются, к которым…

    — Так же, как на тебя равнялся твой друг Риттер?

    На Лео накатило воспоминание о той лошади без всадника, что проскакала мимо него на поле боя. Он понял, что лица Риттера не было среди его друзей, когда они праздновали победу. И осознал, что ни разу даже не вспомнил о нем вплоть до этого момента.

    — Он знал, чем рискует, — хрипло выговорил Лео, которому вдруг перехватило горло. — Он сам выбрал сражаться. И был горд этим!

    — Да, это так. Потому что в тебе есть этот огонь, который вдохновляет других следовать за тобой. В твоем отце он тоже был. Но этот дар несет в себе ответственность. Люди вверяют тебе свои жизни, Лео.

    Тот сглотнул. Его гордость таяла, оставляя за собой лишь уродливое чувство вины. Так тает девственно-чистый снег, и под ним обнажается грязная, неопрятная земля.

    — Надо пойти его проведать… — Лео повернулся к выходу, едва не запутавшись в болтающемся ремне одного из своих поножей. — Он… там, среди раненых?

    Лицо его матери смягчилось — и это вселило в него еще большую тревогу, чем прежде.

    — Он среди мертвых, Лео.

    Воцарилось долгое, странное молчание. Снаружи поднялся ветер, его порывы заставляли полотнище шатра хлопать и трепетать.

    — Мне жаль, — добавила она.

    Нет трупов — нет славы. Лео опустился на складной полевой стул. Захваченное знамя со стуком упало на землю.

    — Он говорил, что мы должны подождать тебя, — пробормотал Лео, вспомнив, с каким обеспокоенным лицом Риттер смотрел вниз, в долину. — И Юранд тоже. А я сказал, что они оба могут оставаться с дамами… пока мы сражаемся.

    — Ты поступил так, как считал правильным, — мягко отозвалась мать. — У тебя не было времени подумать.

    — У него была жена…

    Лео вспомнил их свадьбу. Как же ее звали, черт? Подбородок выглядел немного безвольным… Подружка невесты была симпатичнее. Счастливая пара пыталась танцевать, а Белая Вода Йин проорал на северном наречии, что ради новобрачной надеется, что Риттер трахается лучше, чем танцует. Лео ржал так, что его чуть не стошнило. Сейчас его не тянуло смеяться. Подташнивало — это да.

    — Клянусь мертвыми… у него ведь был ребенок!

    — Я им напишу.

    — Что проку в письмах? — Он чувствовал, как к носоглотке подкатывают едкие слезы. — Я отдам им свой дом! В Остенгорме!

    — Ты уверен?

    — Зачем мне дом? Я все равно провожу все время в седле.

    — У тебя большое сердце, Лео. — Мать присела на корточки, чтобы быть с ним лицом к лицу. — Порой мне кажется, что слишком большое.

    Ее бледные руки казались крошечными, зажатые в его латных рукавицах, но сейчас они были сильнее.

    — В тебе есть задатки великого человека, но ты не должен позволять каждой эмоции уносить тебя невесть куда. Храбрые порой выигрывают сражения, но войны всегда выигрывают умные. Ты меня понимаешь?

    — Понимаю, — прошептал он.

    — Хорошо. Тогда прикажи людям покинуть ферму и отвести войска к западу, пока Стур Сумрак не прибыл с подкреплением.

    — Но если мы отступим… то получится, Риттер умер ни за что? Если мы отступим, как это будет выглядеть?

    Она встала.

    — Как женская слабость и нерешительность, я надеюсь. Тогда, возможно, горячие головы среди северян возьмут верх, и они начнут преследовать нас с мужественными улыбками на своих мужественных лицах. И когда наконец прибудут королевские солдаты, мы искромсаем их в мелкие кусочки — на территории, которую сами выберем.

    Моргая, Лео уставился в пол, чувствуя на щеках слезы.

    — Понятно.

    Она продолжала более мягким голосом:

    — Это было опрометчиво, это было безрассудно, но это был действительно храбрый поступок… и, к худу или к добру, действительно есть такой тип людей, на которых равняются другие. Нам всем необходимо чему-то кричать «ура», глупо это отрицать. Ты расквасил Сумраку нос. Великие воины быстро приходят в гнев — а рассердившись, люди делают ошибки.

    Она вложила что-то в его безвольную руку: знамя с намалеванным волком Стура.

    — Твой отец гордился бы сегодня твоей отвагой, Лео. Теперь дай мне повод гордиться твоим здравомыслием.

    Лео уныло побрел к выходу из шатра, опустив плечи под доспехами, казавшимися в три раза тяжелее, чем когда он прибыл. Риттера больше нет, он никогда не вернется к своей жене с безвольным подбородком, рыдающей у камина. Он погиб, убитый собственной преданностью — а также тщеславием Лео, беспечностью Лео, самонадеянностью Лео.

    — Клянусь мертвыми…

    Он попытался утереть слезы тыльной стороной руки, но не смог из-за латной рукавицы. Пришлось воспользоваться краем захваченного знамени северян.

    «В битве человек узнает, кто он есть на самом деле…»

    Лео вышел на свет — и застыл. По-видимому, весь полк собрался полукругом перед шатром его матери, ожидая его.

    — Слава Лео дан Броку! — взревел Гловард, утопив запястье Лео в своем огромном, как окорок, кулаке и вздымая его руку вверх. — Слава Молодому Льву!

    — Слава Молодому Льву! — закричал Барнива среди хора восторженных приветствий. — Лео дан Брок!

    — Я пытался тебя предупредить, — вполголоса сказал Юранд, наклонившись к нему. — Как, сильно она тебя припекла?

    — Не больше, чем я заслуживал.

    Однако Лео все же сумел выжать из себя улыбку, просто ради поддержания боевого духа людей. Всем им было необходимо чему-то кричать «ура», и глупо было это отрицать.

    Шум еще больше усилился, когда он поднял над головой вражескую тряпку, а Антауп выступил вперед, воздев руки вверх в призыве к новым возгласам. Один из людей, без сомнения уже пьяный, спустил штаны и, ко всеобщему одобрению, обратил свою голую задницу к Северу. После этого он, ко всеобщей радости, плюхнулся мордой в грязь. Гловард с Барнивой ухватили Лео с двух сторон и выпихнули вверх, посадив себе на плечи, в то время как Юранд, возводя глаза к небу, обеими руками придерживал его за бедра.

    Дождь несколько ослабел, и солнце вновь засияло на полированных доспехах, острых клинках и радостных лицах.

    Стоит ли говорить, что он почувствовал себя намного лучше?

    Чувство вины — это роскошь

    Снег полностью стаял, обнажив промозглый, неуютный мир вокруг. Ледяная каша, заменявшая собой землю, проникала Рикке в башмаки и заляпывала мокрые насквозь штаны. Холодные капли росы бесконечным дождем сыпались с черных ветвей, пропитывая ее волосы и плащ, и без того отсыревший, и стекая по натертой спине. Вода сверху встречалась с водой внизу в районе ее пояса, который пришлось затянуть потуже по причине того, что они почти ничего не ели на протяжении трех дней с тех пор, как Рикке убила мальчишку и увидела, как горит ее родной дом.

    По крайней мере, едва ли может стать хуже, чем сейчас. Так она себе говорила.

    — Было бы неплохо оказаться наконец на дороге, — проворчала она, пытаясь выпутать ногу из зарослей колючего кустарника и преуспевая лишь в получении дюжины новых царапин.

    Изерн обладала неестественной способностью на любом болоте отыскивать сухие места, куда можно поставить ногу. Рикке не сомневалась, что горянка могла бы протанцевать через пруд по листьям кувшинок и ее башмаки остались бы сухими.

    — А как ты полагаешь, кто еще может сейчас шляться по дорогам?

    — Люди Стура Сумрака, — угрюмо буркнула Рикке.

    — Вот именно. А также его дяди Скейла Железнорукого и его отца Кальдера Черного. Так что если твоя нежная как лебяжий пух кожа страдает от колючек, подумай о том, что мечи колют гораздо глубже.

    Рикке с проклятьем высвободила из цепкой грязи свой ботинок, едва не сдернутый с ноги.

    — Мы могли бы по крайней мере пойти где-нибудь повыше.

    Изерн потерла переносицу с таким видом, словно никогда не слышала ничего глупее.

    — А кто еще сейчас наслаждается горной прохладой, как ты думаешь?

    — Разведчики Стура Сумрака, — неохотно отозвалась Рикке, передвигая катышек чагги из-за верхней губы под нижнюю.

    — А также Скейла Железнорукого и Кальдера Черного. И поскольку они находятся там, кишат на дорогах и в горах, словно вши на больной собаке, то где следует находиться нам?

    Рикке прихлопнула грязной ладонью надоедливое насекомое:

    — Здесь, на дне долины, среди колючек, грязи и этих треклятых кровососов.

    — Подумать только, похоже, неприятельская армия, заполонившая твою страну, доставляет тебе кучу неудобств! Ты-то привыкла считать мир своей песочницей. Но теперь твоя песочница полна опасностей, и настало время действовать соответствующим образом.

    Изерн скользила среди зарослей быстро и бесшумно, словно змея. Рикке пробиралась следом, осыпая воздух бессмысленными ругательствами.

    Ей всегда нравилось считать себя достаточно опытной и закаленной путешественницей, но рядом с Изерн она была не лучше простофили-горожанина. По слухам, Изерн-и-Фейл знала все пути и все хитрости — даже лучше, чем ее отец. Наблюдая за ней последнюю пару недель, Рикке научилась большему, чем этот идиот, которого союзники дали ей в наставники в Остенгорме, сумел научить ее за год. Как построить укрытие из папоротника. Как ставить ловушки на зайцев — пусть даже в них ничего не попалось. Как понять, куда тебе нужно идти, по тому, как растет мох на стволах деревьев. Как в лесу отличить человека от животного по звуку шагов.

    Кое-кто говорил, что Изерн ведьма. Не поспоришь, вид у нее действительно был как у ведьмы, да и нрав не лучше, но даже она не могла наколдовать им еды из камней и болотной водицы, сейчас, в самой заднице зимы. Печально.

    Когда солнце опустилось за холмы и в долинах стало еще холоднее, они заползли, словно черви, в расселину между валунами, тесно прижавшись друг к другу ради тепла. Снаружи ветер усилился, а неспешная морось превратилась в обжигающий дождь со снегом.

    — Как ты думаешь, можно найти в этой долине хоть одну палку, достаточно сухую, чтобы разжечь огонь? — шепотом спросила Рикке.

    Она принялась растирать в облаке дыхания свои руки, холодные как рыбы, потом засунула их под мышки, где они, вместо того чтобы согреться, только заморозили все остальное тело. Изерн склонилась над сумкой, в которой они хранили свои стремительно уменьшающиеся запасы, словно скряга над мешком золота.

    — Даже если и можно, дым может привлечь охотников.

    — Тогда, наверное, лучше посидеть в холоде, — отозвалась Рикке упавшим голосом.

    — Вот тебе и рождение весны! Враги отобрали замок твоего отца, и теперь у тебя нет уютного теплого очага, чтобы свернуться перед ним калачиком.

    Рикке знала, что говорят о ней люди, но хотя в голове у нее, может быть, и действительно не хватало каких-то нужных деталей, но она всегда умела подмечать всякие вещи. Так что, несмотря на сумерки и ловкие пальцы Изерн, Рикке заметила, что горянка съела вполовину меньше, чем кусок, который протянула ей. Заметила — и была благодарна ей за это. Хотелось бы ей иметь достаточно духа, чтобы настоять на честной дележке, но проклятье, она была так голодна! Она с такой поспешностью запихала в рот выданный ей ломтик вяленого мяса, что даже не заметила, как проглотила вместе с ним свой катышек чагги.

    Облизывая с зубов восхитительный вкус черствого хлеба, Рикке обнаружила, что думает о том пареньке, которого она застрелила. Этот кусок крашеной ткани вокруг его тощей шеи — матери повязывают такие сыновьям, чтобы уберечь их от холода. Этот обиженный, непонимающий взгляд… Такой же взгляд, наверное, был у нее самой, когда другие дети смеялись над ее подергиваниями.

    — Я убила того парня… — Она шмыгнула носом и выплюнула комок холодных соплей.

    — Точно. — Изерн откромсала новый ломтик чагги, скатала и засунула себе за щеку. — Безжалостно прикончила, лишив радости всех, кто его знал, и уничтожив все то хорошее, что он мог бы принести миру.

    Рикке моргнула от неожиданности.

    — Ну, череп-то ему раскроила ты!

    — Из жалости. После твоей стрелы он бы наверняка захлебнулся кровью.

    Рикке поймала себя на том, что потирает спину, пытаясь добраться пальцами до того места, откуда торчало древко, — но ей это тоже не удалось. Как и тому парню.

    — На самом деле, не сказала бы, что он этого заслужил.

    — Для стрелы нет разницы, кто что заслужил. Лучшая защита от стрел — не безупречно прожитая жизнь, понимаешь ли. Нужно просто быть тем, кто стреляет. — Изерн села, привалившись к ней спиной. От нее пахло потом, землей и жеваной чаггой. — Это были враги твоего отца. Наши враги. Не похоже, чтобы у нас имелся другой выбор.

    — Я не сказала бы, что вообще что-то выбирала. — Рикке принялась ковырять свои содранные ногти, так же как она ковырялась в своей памяти, снова и снова раздирая рану. — Просто сорвалась тетива… Просто дурацкая ошибка.

    — С тем же успехом ты могла бы назвать это счастливой случайностью.

    Рикке сгорбилась, кутаясь в свой холодный плащ и в свое безрадостное настроение.

    — Нет никакой справедливости, да? Ни для него, ни для меня. Есть только мир, который отворачивается и смотрит в сторону и которому наплевать на нас обоих.

    — С какой стати должно быть иначе?

    — Я убила того парня. — У Рикке задергалась ступня, потом подергивание превратилось в судорогу, охватившую всю ногу, а затем от судороги затряслось все ее тело. — Как ни крути, как ни поворачивай… это просто неправильно!

    Она почувствовала твердую руку Изерн на своем плече — и была благодарна ей за это.

    — Если убийство людей начнет казаться тебе правильным, это будет значить, что у тебя настоящие проблемы. Чувство вины может быть горьким, но тебе стоило бы радоваться, что ты его испытываешь.

    — Радоваться?

    — Чувство вины — это роскошь, доступная для тех, кто пока еще дышит и не испытывает невыносимой боли, холода или голода, притягивающих все их скудное внимание. Так что, девочка, если твоя основная беда — это чувство вины… — Рикке увидела, как в сгущающейся тьме блеснули ее зубы. — Вряд ли у тебя все так уж плохо!

    Горянка шлепнула Рикке по ляжке и хрипло расхохоталась, как настоящая ведьма. Возможно, во всем этом и действительно было какое-то колдовство, потому что Рикке выдавила из себя первую улыбку за пару дней, и это позволило ей почувствовать себя хотя бы капельку лучше. Улыбка — твой лучший щит, ее отец всегда так говорил.

    — Почему ты просто не бросила меня? — спросила она у Изерн.

    — Я дала слово твоему папаше.

    — Верно, но ведь все говорят, что ты самая вероломная стерва на всем Севере.

    — Кому как не тебе знать, чего стоит то, что «все говорят». По правде, я держу слово только по отношению к тем, кто мне нравится. Меня считают вероломной, потому что здесь, на равнине, таких людей всего семеро. — Изерн подняла татуированную руку, сжав ее в вибрирующий от напряжения кулак. — Но для этих семи я — скала!

    Рикке сглотнула.

    — Так, значит, я тебе нравлюсь?

    — Х-хе! — Изерн разжала синий от татуировок кулак и встряхнула пальцами так, что захрустели костяшки. — Насчет тебя я пока не уверена, но мне нравится твой отец, и я дала ему свое слово. Что попытаюсь положить конец твоим припадкам и выманить твой Долгий Взгляд наружу. И что ты еще будешь дышать, когда я верну тебя ему. И хотя в дело вмешались мелкие неурядицы типа вторжения врагов, из-за которого ему пришлось бежать из Уфриса, но что касается меня, обязательство по-прежнему в силе, куда бы ни загнал его Стур Сумрак со своими ублюдками.

    Ее поблескивающие глаза уставились на Рикке, хитрые, как у лисы, обнаружившей курятник без присмотра.

    — Впрочем, должна признаться, есть у меня и своя корысть в этом деле. Что для тебя даже неплохо, поскольку своекорыстные мотивы — единственные, которым стоит доверять.

    — И в чем же твоя корысть?

    Изерн распахнула глаза так широко, что они практически вывалились на ее грязное лицо.

    — Потому что я знаю, что нас ждет другой, лучший Север. Свободный от лап Скейла Железнорукого и от того, кто тянет его за ниточки, то есть Кальдера Черного — и даже от того, кто тянет за ниточки его! Север, где каждый будет свободен выбирать собственный путь!

    Изерн вплотную наклонилась к ней в темноте:

    — И твой Долгий Взгляд укажет к нему дорогу.

    Вести счет

    Искры дождем сыпались в ночь, жар настойчиво толкал в улыбающееся лицо Савин. В проем высокой распахнутой двери виднелись напряженные тела, работающие механизмы, демонически освещенные сиянием расплавленного металла. Грохот молотов, лязг цепей, шипение пара, крики и ругательства рабочих… Музыка делающихся денег.

    Поскольку шестая часть литейных мастерских на Горной улице принадлежала ей.

    Один из шести огромных корпусов был ее владением. Две из двенадцати высоко вздымающихся труб. Одна из каждой шестерки новых машин, вращающихся внутри, одна шестая огромных куч угля, наваленных во дворе, каждое шестое из сотен поблескивающих оконных стекол, смотрящих на улицу. Не говоря уже об одной шестой части постоянно увеличивающихся прибылей: поток серебра, способный затмить Королевский монетный двор.

    — Лучше не задерживаться здесь, миледи, — вполголоса посоветовала Зури. Огни литейной блеснули в ее глазах, когда она оглядела темнеющую улицу.

    Как всегда, она была права. Большинству знакомых Савин молодых леди сделалось бы дурно от одной мысли о посещении этой части Адуи без сопровождения отряда солдат. Однако те, кто хочет занимать высшие позиции в обществе, не должны гнушаться время от времени погружаться и в глубины, когда есть шанс найти среди отбросов нечто блестящее.

    — Тогда пойдем, — отозвалась Савин.

    Ее каблуки зачавкали по грязи вслед за фонарем, прыгающим в руке мальчишки-проводника, который вел их по лабиринту тесных улочек. Узкие дома, по самые крыши забитые народом, опирались друг на друга, между ними протянулась паутина веревок, с которых свешивалось хлопающее белье, внизу грохотали груженые телеги, окатывая стены грязью. В некоторых местах целые кварталы были снесены, чтобы дать место новым фабрикам и мануфактурам; в других змеились кривые переулки, провонявшие угольным и древесным дымом, засорившейся канализацией или полным отсутствием таковой. Это был район города, переполненный населением, кипевший бурной деятельностью — но самое главное, его распирало от денег, которые отсюда можно было извлечь.

    Савин ни в коем случае не была единственной, кто это понимал. Сегодня был день выдачи жалованья, и вокруг складов и кузниц кишмя кишели самопровозглашенные торговцы в надежде облегчить карманы работяг, высыпавших на улицы после смены. Торговали всем — предметами повседневной необходимости, мелкими удовольствиями, хоть самими собой, лишь бы удалось найти покупателя.

    Были здесь и другие, готовые очистить чужие карманы более непосредственными способами. В толпе сновали маленькие оборванные карманники. В темных закоулках таились грабители. На углах околачивались громилы, жаждущие собрать дань в пользу одного из многочисленных местных ростовщиков.

    Возможно, здесь были свои риски и опасности, но Савин всегда нравилось возбуждение азартной игры, особенно если она сама играла краплеными картами. Она давно поняла, что по меньшей мере половина любого дела зависит от того, как его представить. Веди себя как жертва — и очень скоро станешь ею. Покажи, что ты тут главная, — и люди будут из кожи вон лезть, чтобы тебе угодить.

    Поэтому она шла с уверенным видом, головокружительно одетая по последней моде, не опуская взгляда ни перед кем. Она держалась прямо, как палка, — впрочем, Зури, затянувшая перед выходом ее корсет, не оставила ей другого выбора. Она шла так, словно улица принадлежала ей. Фактически, ей действительно принадлежали пять полуразвалившихся домов дальше по улице, набитых по самые гнилые балки гуркскими беженцами, которые платили ей вдвойне против обычной аренды.

    С одной стороны Савин чувствовала непоколебимую поддержку шедшей рядом Зури, с другой стороны поддержкой являлся ее мастерски сработанный короткий клинок. Множество молодых леди начали напоказ носить клинки с тех пор, как Финри дан Брок произвела сенсацию, явившись ко двору вооруженной. Савин обнаружила, что когда у тебя под рукой находятся несколько дюймов заостренного металла, это дает огромную уверенность в своих силах.

    Мальчишка-проводник остановился перед особенно запущенным зданием и поднял свой факел повыше, осветив облупившийся знак над входной дверью.

    — Вам точно сюда? — спросил он.

    Савин подобрала юбки, присела перед ним на корточки и заглянула в его чумазое лицо. Может быть, он наносит на него грязь специально, так же как ее горничные пудрят свои щеки, чтобы вызывать у людей необходимую степень сочувствия? В конце концов, чисто вымытые дети не нуждаются в подаяниях.

    — Нам сюда. Прими нашу сердечную благодарность за твои услуги.

    Зури украдкой сунула монету в затянутую перчаткой ладонь Савин, чтобы та могла вручить ее мальчику.

    Она вовсе не была выше сентиментальных проявлений щедрости. Весь смысл выжимать соки из своих партнеров в приватной обстановке заключается в том, чтобы они потом делали то же самое публично, а Савин тем временем получала возможность сколько угодно ласково улыбаться и швырять монеты уличным оборванцам, демонстрируя свою добродетель без малейшего ущерба для сальдо. В конце концов, добродетель — это практически целиком демонстрация.

    Мальчишка уставился на серебряную монету так, словно перед ним было какое-то мифическое чудовище, о котором он слышал, но никогда не надеялся увидеть воочию.

    — Это мне?

    Она знала, что на принадлежащем ей предприятии по производству пуговиц и пряжек в Хольстгорме детям меньшего возраста и, вероятно, еще более чумазым платили лишь ничтожную часть стоимости такой монеты за целый день тяжелого труда. Управляющий заверял ее, что маленькие пальцы лучше приспособлены для мелкой работы, и к тому же обходятся гораздо дешевле. Но Хольстгорм был далеко, а на расстоянии вещи кажутся менее значительными. Даже страдания детей.

    — Да, тебе.

    Она, разумеется, не стала трепать его по голове, это было бы уже чересчур. Кто знает, что может жить у него в волосах?

    — Какой милый мальчик, — заметила Зури, глядя, как он поспешно удаляется в сумерки, сжимая в одном кулаке монету, а в другом — плюющийся искрами факел.

    — Как и все они, — отозвалась Савин. — Когда у тебя есть что-то, что им нужно.

    — Нет никого благословеннее тех, кто освещает путь другим, как провозгласил однажды мой наставник по писаниям.

    — Это тот самый, который заделал ребенка одной из своих учениц?

    — Да, он. — Зури задумчиво сдвинула черные брови. — Духовное руководство — дело непростое.

    Когда Савин вошла, в замызганной пивной воцарилась тишина, словно она была неким экзотическим обитателем джунглей, неожиданно забредшим к ним с улицы. Демонстративным жестом вытащив кусок ткани, Зури протерла свободное место на стойке. Затем, дождавшись, когда Савин сядет, она вытащила шпильку и сняла с нее шляпку, не потревожив ни единого волоска, и тут же прижала ее к груди. Это было благоразумно: шляпка Савин, вероятно, стоила больше, чем все это заведение вместе с собравшимися посетителями. Которые, на предварительный взгляд, только уменьшали его стоимость.

    — Ну и дела. — Человек, стоявший за стойкой, подвинулся вперед, обтирая ладони о грязный фартук и окидывая Савин долгим взглядом с головы до ног. — Не могу не заметить, что это место едва ли подходит для такой леди, как вы.

    — Мы только что встретились; откуда тебе знать, какая я леди? Может быть, ты рискуешь жизнью уже потому, что заговорил со мной.

    — Сдается мне, если у вас хватает храбрости на разговор, так и у меня хватит. — Судя по его кривой ухмылке, он каким-то образом убедил себя в том, что имеет некоторую привлекательность для прекрасного пола. — Как вас называть?

    Она оперлась локтем на участок стойки, протертый Зури, и наклонилась ближе к нему, с наслаждением протянув оба слога:

    — Са-вин.

    — Симпатичное имя!

    — О, если тебе понравилось начало, то от продолжения ты просто офигеешь.

    — Да ну? — промурлыкал бармен. — И как же там дальше?

    — Савин… дан… — она наклонилась еще ближе, прошипев последнее слово ему прямо в лицо: — …Глокта!

    Если бы имя было ножом и она бы перерезала этим ножом его глотку, кровь не могла бы быстрее отлить от его лица. Бармен полузадушенно кашлянул и отступил на шаг назад, едва не упав поверх одного из собственных бочонков.

    — Леди Савин! — Маджир спускалась к ним из своей конторы наверху; деревянные ступеньки лестницы кряхтели под ее немалым весом. — Какая честь!

    — В самом деле? Мы как раз познакомились с твоим работником.

    Маджир бросила взгляд на бледного, как призрак, бармена.

    — Если хотите, он принесет вам свои извинения.

    — За что? За то, что оказался не таким храбрецом, как заявил вначале? Но если бы мы казнили людей только за это, клянусь, во всем Союзе не осталось бы в живых и дюжины человек, верно, Зури?

    Та с печальной миной прижала шляпку Савин к груди:

    — Увы, героев гораздо меньше, чем хотелось бы.

    Маджир откашлялась.

    — Если бы я только знала, что вы собираетесь прийти сюда сами…

    — Если бы я все время сидела взаперти вместе с матерью, мы бы поубивали друг друга, — откликнулась Савин. — И у меня такое чувство, что делами следует по возможности заниматься лично, иначе у твоих партнеров может сложиться впечатление, что ты недостаточно внимательно следишь за деталями. Я всегда слежу за деталями, Маджир.

    В обществе низких людей Савин умела действовать низко. Ее собеседники привыкли запугивать других, следовательно, их самих следовало запугать. Это был язык, который они понимали. Толстая шея Маджир пошевелилась: женщина сглотнула.

    — Кто осмелится усомниться в этом?

    Она выложила на стойку плоский кожаный кошелек.

    — Здесь вся сумма?

    — Здесь вексель банкирского дома «Валинт и Балк».

    — Вот как?

    Репутация «Валинта и Балка» была темной даже для банка. Отец Савин часто предупреждал ее никогда не иметь с ними дел, поскольку если ты однажды попадешь в долг к «Валинту и Балку», то не расплатишься уже никогда. Однако вексель — это ведь всего лишь деньги. В деньгах не может быть ничего плохого.

    Савин перебросила кошелек Зури, которая заглянула внутрь и едва заметно кивнула.

    — Куда катится мир! Даже бандиты пользуются услугами банка.

    Маджир скромно подняла одну бровь.

    — Честных женщин защищает закон. Бандитам приходится прикладывать больше усилий, заботясь о своих прибылях.

    — Да ты просто прелесть! — Перегнувшись через стойку, Савин ухватила женщину двумя пальцами за толстую щеку и потрепала в знак благоволения. — Спасибо, Зури. Ты тоже прелесть.

    Ее спутница уже надела на нее шляпку и снова закалывала ее шпилькой.

    — Если не возражаете, я бы отрядила пару мальчиков проводить вас из нашего района, — предложила Маджир. — Я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится.

    — Да ладно! Если со мной что-то случится, твое собственное прощение будет тебя волновать меньше всего.

    Савин повернулась к выходу.

    — Это верно. — Маджир провожала ее взглядом, опершись огромными кулаками на стойку. — Передайте мое почтение вашему отцу!

    — Брось! — рассмеялась Савин. — Давай не будем унижать себя, притворяясь, будто моему отцу не насрать на твое почтение.

    Выходя, она послала перепуганному бармену воздушный поцелуй.

    * * *

    Диетам дан Корт, знаменитый архитектор, производил полное впечатление человека, привыкшего отдавать распоряжения. Его письменный стол, заваленный картами, землемерными схемами и чертежами, несомненно представлял собой чудо технической мысли. Савин доводилось вращаться среди самых влиятельных людей в государстве, и тем не менее она сомневалась, что когда-либо видела стол большего размера. Он заполнял собой кабинет до такой степени, что вдоль стен оставались только узенькие проходы. Должно быть, архитектору требовалась посторонняя помощь, чтобы каждое утро протискиваться к своему креслу. Савин подумала, что надо бы рекомендовать ему своего корсетного мастера.

    — Леди Савин! — пропел архитектор, завидев ее. — Какая честь!

    — В самом деле?

    Она заставила его опасно далеко перегнуться через стол, чтобы поцеловать ей руку. Пока он это делал, Савин изучала его собственную ладонь. Большая, широкая, с толстыми пальцами, покрытыми шрамами от тяжелой работы: видно, что выбился в люди из низов. Седеющие волосы тщательно зачесаны поверх явственно видной плеши: гордый, тщеславный человек. Обшлага некогда великолепного пиджака слегка обтрепались: человек в стесненных обстоятельствах, желающий показать обратное.

    — Чему обязан столь приятным визитом? — спросил Корт.

    Савин уселась напротив и подождала, пока Зури снимет с нее шляпку. Светская дама должна вести себя так, словно не производит никаких усилий — то, что ей нужно, просто случается рядом с ней.

    — В прошлую нашу встречу вы упомянули о желательности инвестиций в ваше предприятие.

    Лицо Корта ощутимо просветлело.

    — Вы пришли, чтобы обсудить это? — оживленно спросил он.

    — Я пришла, чтобы сделать это.

    Зури опустила на стол кошелек Маджир с такой деликатностью, словно его принес туда летний ветерок. Посреди огромного пространства зеленой кожи он выглядел совсем крошечным. Такова магия банков: они делают бесценное маленьким, а огромное незначительным.

    Лоб архитектора слегка заблестел от выступившего пота.

    — Здесь вся сумма?

    — Вексель от «Валинта и Балка». Надеюсь, этого достаточно?

    — Разумеется! — Он потянулся через стол, не в силах скрыть алчную нотку в голосе. — Кажется, мы согласились на двадцатой доле…

    Савин придержала кошелек за угол кончиком пальца.

    — О двадцатой доле говорили вы. Я молчала.

    Рука архитектора застыла.

    — В таком случае…

    — Пятая.

    Повисла пауза. Он решал, насколько разгневанным может позволить себе выглядеть, а Савин решала, до какой степени показать, как мало это ее заботит.

    — Пятая?! — Его и без того багровое лицо приобрело вулканический оттенок. — Да мои первые инвесторы получили половину этого, внеся вдвое большую сумму! Я сам владею пятой долей — хотя я, можно сказать, вырыл этот треклятый канал собственными руками! Пятая часть? Вы, должно быть, спятили?

    Для Савин не было более заманчивого приглашения, чем захлопнутая перед ее лицом дверь.

    — Что для одних сумасшедший, то для других чутко реагирующий, — парировала она с недрогнувшей улыбкой. — Ваш канал превосходно рассчитан, ваш мост просто чудо. Нет, правда, вас есть с чем поздравить! Через несколько лет все будут строить из железа. Тем не менее, канал так и не достроен, а у вас закончилось финансирование.

    — Его хватит еще на два месяца!

    — На две недели, и это в лучшем случае.

    — В таком случае у меня есть две недели, чтобы найти более здравомыслящего инвестора!

    — У вас есть два часа, — отозвалась Савин, высоко задрав брови. — Видите ли, сегодня вечером я приглашена в гости к Тильде дан Рукстед.

    — К кому?

    — К Тильде, молодой жене лорд-маршала Рукстеда. Она замечательная, добрейшей души женщина… но боже мой, как же она любит слухи!

    Савин взглянула вверх, ожидая поддержки.

    — Как ни мучительно отзываться дурно об одном из Божьих созданий, — признала Зури, благочестиво затрепетав длинными ресницами, — но она действительно ужасная сплетница.

    — И когда я расскажу ей — строго конфиденциально, разумеется, — что у вас заканчивается финансирование, нет необходимых разрешений на строительство и к тому же проблемы с недовольными рабочими… весь город узнает об этом еще до рассвета!

    — С тем же успехом можно было бы напечатать об этом в новостном листке, — печально подтвердила Зури.

    — И попробуйте после этого найти инвестора, здравомыслящего или какого-нибудь другого.

    У Корта ушло всего несколько секунд на то, чтобы перейти от ярко-красного к смертельно бледному оттенку. Савин от души расхохоталась:

    — Не глупите! Конечно же, я не стану этого делать! — Она оборвала смех. — Потому что вы, конечно же, перепишете на меня пятую долю вашего предприятия. Прямо сейчас. И тогда я смогу по секрету сообщить Тильде, что нашла выгоднейший способ вложения своих капиталов. После чего она наверняка не удержится и инвестирует что-нибудь сама. Видите ли, она ведь не только болтушка, но и скупердяйка.

    — Скаредность — качество, порицаемое жрецами, — вздохнула Зури. — Особенно богатыми.

    — Однако в наши дни оно так распространено! — посетовала Савин. — Если же леди Рукстед увидит в этом некоторую выгоду, смею предположить, что она сможет убедить своего мужа проделать брешь в стене Казамира, чтобы протянуть ваш канал к Трем Фермам.

    И тогда Савин сможет продать никчемные развалюхи, приобретенные ею за бесценок на предполагаемом пути канала, обратно самой себе, получив баснословную прибыль.

    — Всем известно, что маршал, столь суровый к большинству людей, со своей супругой ведет себя абсолютным пусиком. Сами знаете, как это бывает, когда пожилой мужчина берет себе молодую жену.

    Корт колебался между негодованием и тщеславием. Савин вполне устраивало такое положение. В конце концов, большинство животных лучше видеть в клетке.

    — Протянуть мой канал… к Трем Фермам?

    — И на этом мы не остановимся. — Там он, между прочим, сможет обслуживать принадлежащие Савин три текстильные фабрики и литейную мастерскую на Горной улице, резко повысив их производительность. — Осмелюсь сказать, что для вас, как для друга, я могла бы даже устроить посещение сходки ваших рабочих инквизиторами его величества. Подозреваю, что ваши смутьяны окажутся гораздо покладистее после того, как несколько человек будут примерно наказаны.

    — Жрецы всегда одобряют примерные наказания, — вставила Зури.

    Корт только что не пускал слюни. Савин подумала, что лучше остановиться, пока ему не понадобилось переменить штаны.

    — Десятая доля, — охрипшим голосом предложил архитектор.

    — Пф-ф! — Савин поднялась с места, и Зури подалась вперед с ее шляпкой в руке, вертя в длинных пальцах заколку с изяществом настоящего фокусника. — Как архитектор вы не уступите самому Канедиасу, но в лабиринтах адуанского общества вы совершенно потерялись. Вам нужен проводник, и я — лучшая из всех возможных. Будьте лапочкой, дайте мне пятую часть, пока я не взяла у вас четверть. Вы ведь знаете, я и треть могу выторговать.

    Корт обмяк в кресле, его подбородок утонул в складке жира внизу, глаза обиженно уставились на Савин. Очевидно, он был не из тех людей, что любят проигрывать. Но в чем удовольствие побеждать тех, которые любят?

    — Ну хорошо. Одна пятая.

    — Нотариус из фирмы «Темпл и Кадия» уже готовит нам документы. Он свяжется с вами.

    Она повернулась к двери.

    — Меня ведь предупреждали, — пробормотал Корт, извлекая из кошелька расписку «Валинта и Балка». — Вас не заботит ничего, кроме денег.

    — Что за неуместный пафос! К тому же, это уже давно пройденный этап. Теперь меня не заботят даже деньги. — Савин приподняла край шляпки в знак прощания. — Но как иначе я смогла бы вести счет?...

    Источник - knizhnik.org .

    Комментарии:
    Информация!
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Наверх Вниз