• ,
    Лента новостей
    Опрос на портале
    Облако тегов
    crop circles (круги на полях) ufo «соотнесенные состояния» АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ Альтеверс Альтерверс Альтернативная медицина Англия и Ватикан Атомная энергия Борьба с ИГИЛ Брайс Де Витт ВОВ Вайманы Венесуэла Военная авиация Вооружение России ГМО Газпром. Прибалтика. Геополитика Гравитационные волны Ельцин Жизнь с точки зрения науки Законотворчество Информационные войны Историческая миссия России История История оружия Источники энергии Космология Крым Культура. Археология. МН -17 Малороссия Мегалиты Металлы и минералы Мировое правительство Народная медицина Наука Наука и религия Научная открытия Научные открытия Невероятные фото Нибиру Новороссия Опозиция Оппозиция Оружие России Песни нашего века Подлинная история России Президентские выборы в России Природные катастрофы Пространство и Время Птах Роль России в мире Романовы Российская экономика Россия Россия и Запад Россия. Космические разработки. СССР США Сирия Сирия. Курды. Старообрядчество Творчество наших читателей Украина Украина - Россия Украина и ЕС Философия русской иммиграции Хью Эверетт Церковь и Власть Человек Экономика России Энергоблокада Крыма Юго-восток Украины артефакты Санкт-Петербурга безопасность грядущая война детектив информационная безопасность исламизм историософия история Санкт-Петербурга масоны многомирие нло нло (ufo) общественное сознание оптимистическое сказкиПтаха современная литература социальная фантастика удача фантастика фантастическая литература физика философия христианство черный рыцарь юмор
    Архив новостей
    «    Январь 2021    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    25262728293031
    Январь 2021 (1010)
    Декабрь 2020 (1064)
    Ноябрь 2020 (1125)
    Октябрь 2020 (1274)
    Сентябрь 2020 (1192)
    Август 2020 (1101)
    Реклама. Яндекс
    Реклама. Яндекс
    Погода
    Роман Злотников, Даниил Калинин: Таматарха. В кольце врагов ( Таматарха-2,фрагмент)

     Роман Злотников

    Даниил Калинин

    Таматарха. В кольце врагов

    ПРОЛОГ

    Май 1067 г. от Рождества Христова

    Магас, столица Аланского царства

    Удар!

    Раздается громкий треск — и я с ужасом смотрю на пробитый щит и торчащий из него клинок Артара, аланского богатыря. Всего мгновение сверкающая на солнце сталь слепила мне глаза — и оставила широкий порез на незащищенном предплечье, когда яс вырвал меч из дерева. Однолезвийный, с изогнутой рукоятью — таким очень удобно рубить, этакий протопалаш…

    И тут же тяжелый удар щит в щит отправляет меня на песок ристалища.

    — Твою же ж…

    Со злостью сплюнув песок, забившийся в рот при падении, я рывком поднимаюсь на ноги — и едва успеваю подставить умбон под жесткий рубящий удар. Пытаюсь ответить уколом. Яс легко отклоняет его щитом и резко бьет ногой в живот, вновь опрокинув меня на спину.

    — Да когда же это кончится!

    Стремительный, ловкий, точный, сильный — Артар вызывает бешеный восторг у зрителей нашего поединка. Привлекательности ему прибавляет благородная мужская красота — мощная шея, густые черные брови и выступающий вперед подбородок, окаймленный аккуратной черной бородой. Правильные черты лица и смеющиеся карие глаза уверенного в себе воина. Высокий, с широкими покатыми плечами, выпирающими грудными мышцами и крепкими, узловатыми руками — ясский богатырь хорош! Даже слишком…

    Повергнув меня на песок, он не бросился добивать, а прошелся по кругу с поднятыми руками, широко, белозубо улыбаясь собравшимся. Но как только я попытался встать, Артар с ловкостью атакующего барса прыгнул на меня, одновременно воздев меч.

    Какой же он все-таки быстрый…

    Я едва успеваю закрыться щитом, подавшись от поединщика в сторону, но точный удар противника вновь приходится на защиту. Левая рука онемела от боли, и тут же я почувствовал непривычную легкость. Мой взгляд уткнулся в половину повисшего на предплечье щита — алан все-таки его расколол!

    — А-а-а!

    Вложив всю силу в один удар, я с яростью рубанул сверху, но Артар встретил наточенную сталь плоскостью своего клинка, подняв его над головой. Пару ударов сердца я бездумно давлю на меч, силясь потеснить противника, и тут в мою грудь с ужасающей мощью врезался край щита яса, обитый стальной окантовкой.

    Из легких словно выбили весь воздух. Сложившись пополам, я отступил назад, опустился на одно колено и оперся на воткнутый в песок меч, пытаясь хоть как-то восстановить дыхание. Зрители с восторгом завопили, славя своего чемпиона, — и как же мне обидно, потерпев неудачу, слышать их торжествующий рев!

    А ведь всего пару недель назад я наслаждался этим самым ликующим гулом, чествующим мою третью победу над ясским копейщиком. Тогда мне удалось сбить в сторону древко пики противника и эффектной подсечкой опрокинуть его на песок.

    Кожи у основания шеи коснулась холодная сталь клинка, слегка резанув плоть — мое копейное острие так же касалось кожи предыдущего соперника… Подняв голову, я встретился взглядом с Артаром, прочитав в его глазах торжество и удовольствие от очередного успеха. Не в силах с этим мириться, я посмотрел в сторону — и неожиданно увидел Любаву, с болью и волнением смотрящую на меня своими большущими зелеными глазами. Жена судорожно вцепилась побелевшими пальцами в деревянное ограждение круга для поединков, а на щеке ее я разглядел широкие, влажные дорожки от слез.

    И в ответ на взгляд любимой внутри вдруг что-то вспыхнуло…

    — На!

    Ударом сжатого обратным хватом клинка я сбил вражеский меч, тут же вставая на ноги. Вооруженная рука Артара начала встречное движение — кистью левой я перехватил ее у бицепса, одновременно крепко зафиксировав плечо локтем правой. Подшаг, разворот корпуса! Яс попытался оттолкнуть меня щитом, и у него практически получилось — но, чуть спружинив в коленях, я резко выпрямился, затянув противника на спину и прыгая вбок вместе с ним. Артар тяжело грохнулся на песок, я приземлился сверху — и хорошо хоть, что лезвие собственного меча оказалось отвернуто при падении!

    Не освобождая вооруженной руки яса, я зафиксировал ее левой в захвате, одновременно отталкиваясь от поединщика и смещаясь перпендикулярно его корпусу. Обе ноги узлом обвили правую Артара, и я рывком приподнялся на мостик, ломая сустав противника рычагом локтя…

    Удар стальной окантовки щита пришелся на живот — алан легко не сдается! Пронзительно вскрикнув, я выпустил его руку, и Артар тут же попытался встать. Превозмогая боль, я вскочил вслед за ним и, уцепившись за щит, потянул его на себя. Резкая, высекающая подсечка под две ноги — и алан второй раз падает на песок, лишившись защиты.

    Ловкий, словно горный барс, противник легко перекатился в сторону и пружинисто встал. Меч он выпустил еще на болевом, и теперь его руки пусты — оба клинка лежат у моих ног. Казалось бы, победа близка…

    Бросив взгляд на возвышающийся над ристалищем помост, откуда за поединком внимательно следит царь Дургулель по прозвищу Великий, я поймал себя на мысли, что за всю схватку на лице гордого музтазхира не дрогнул ни один мускул. А ведь он не просто так пригласил меня участвовать в поединках — и вряд ли с той лишь целью, чтобы посмотреть на мое ратное искусство. Нет, я должен себя проявить.

    — Эй!

    Отбросив щит, я поднял клинок Артара, швырнул его к ногам соперника и вновь взялся за рукоять своего меча.

    — Мы не закончили.

    Яс с достоинством склонил голову, после чего устремил на меня внимательный взгляд — в его глазах больше нет насмешки, лишь собранность и серьезность. Он шагнул в мою сторону, и все зрители невольно замерли — над ристалищем повисла гнетущая тишина.

    Удар!

    Клинки с лязгом сшиблись, а после еще и еще. Резкий и точный, мой соперник с щитом и мечом имел подавляющее преимущество — но сейчас, когда оба мы лишились защиты, я вдруг поймал ритм схватки, успевая встречать блоками каждую его атаку! Возможно, потому, что поединок стал похож на фехтование виброклинками, близкое к казачьей рубке и изучаемое мной в юношестве.

    Отразив нацеленный в голову удар плоскостью «палаша», я тут же опускаю его вниз, навстречу очередной атаке — сталь эффектно высекает искры при сшибке. А в следующий миг уже я рублю по горизонтали, целя в горло противника, но Артар успевает закрыться, развернув меч острием вниз.

    Мощный, высекающий удар изнутри выбивает стопу алана в сторону, провалив его вперед, — и стальной шар-навершие, венчающий рукоять клинка, врезается в челюсть поединщика. Артар падает на песок, и прежде, чем он успевает встать, острие моего меча впивается в выемку под его шеей, слегка оцарапав кожу.

    — Ты проиграл.

    Очень, очень долгое мгновение яс смотрит мне в глаза, и во взгляде его успевают промелькнуть удивление, разочарование, а после — отчаянная решимость драться до конца. Но я ответил лишь дружелюбным пониманием — и в ту же секунду зрители принялись восторженно вопить, признав мою победу! Артар огорченно выдохнул. Выпустив из пальцев рукоять «палаша», он будто сжался, принимая поражение. Достойный соперник!

    А я поднял взгляд на Любаву, и душу мою заполнили гордость, нежность и сострадание — по щекам счастливо улыбающейся жены вновь бегут слезы. Но в этот раз это слезы облегчения…


    Супруга по-кошачьи заурчала в моих объятиях. Прижав к себе ее жаркое тело, я с удовольствием зарылся в шелковистые волосы, вдыхая их аромат и буквально задыхаясь от страсти! Мои руки едва касаются ее нежной, бархатистой кожи, лаская ее, а пальчики Дали легли на мою голову, теребя и поглаживая завитки на затылке. Приблизившись, любимая подставила под поцелуй полные губы, и я осторожно, ласково коснулся их, но с каждым мгновением это прикосновение становится все жарче.

    — Мм…

    — Желанная моя…

    После долгих, сумасшедше страстных мгновений близости жена чуть отстранилась. Не размыкая объятий, я взглянул в ее подернутые поволокой глаза:

    — Я люблю тебя.

    — И я тебя люблю, милый.

    Эти слова для нас — не пустой звук, и пускай они порой произносятся дежурно, но сейчас, в миг единения, они звучат особенно глубоко, лаская при этом и душу. Не отрывая взгляда от лучащихся нежностью глаз возлюбленной, я еще крепче прижал ее к себе.

    — Мм!..

    Как же это было сладко… Осторожно опустившись на ложе рядом с разметавшейся на нем супругой, я вновь зарылся лицом в ее волосы, всем своим естеством ощущая жар женской плоти.

    — Спокойной ночи, солнышко мое…

    Дали лишь сладко улыбнулась — полузакрыв глаза, она плотно придвинулась ко мне, и тут же ее тело непроизвольно дернулось. Засыпает, устала… Я с улыбкой принялся гладить волосы любимой.

    Справа послышался короткий шорох, и тут же все стихло. Я устремил взор к люльке, где чуть слышно посапывает месячный малыш, ожидая, начнет ли он ворочаться снова, но вроде бы пока затих.

    Сын, Славка… При воспоминании о том, как вечером я на руках укачивал этот теплый, еще крохотный комок моего личного счастья, на губах расцвела улыбка… Я стал отцом!

    На миг опустив взгляд на жену, после я вновь обратил его на люльку и задумался о только что случившейся супружеской близости — и ее конечном результате. А ведь он сейчас прямо перед глазами, спит в люльке, результат таинства близости мужчины и женщины! Таинства продолжения рода, на которое благословил супругов сам Господь!

    Не потому ли оно неизменно волнующее, это таинство? Разве что порой очень легко перейти грань между любовью и похотью — например, когда стремишься лишь к собственному наслаждению несмотря ни на что. Но ведь в близости, как и в других формах отношений, нельзя забывать о родном человеке, о его интересах, о его желаниях, о его воле, наконец… Иногда жена так устает с ребенком, что ей не хватает сил ни на что — порой я из-за этого обижался, а потом понял, что можно и нужно перетерпеть. Если лишний раз отказаться от близости, то в следующий раз она будет более яркой и принесет большее удовольствие обоим, и это лучше, чем против воли брать жену, а после чувствовать лишь горечь и досаду.

    Мстислав — иногда я гордо называю сына полным именем — вновь заворочался в подвешенной к потолку люльке, заставив меня задержать дыхание. Нет-нет, я нисколько не боюсь, просто… Просто пускай наевшийся маминого молока малыш покамест еще поспит, дав Дали пару лишних часов сна.

    Дали… Я уже давно не называю возлюбленную Диларой, на половецкий манер, но и крестильное имя Любовь не прижилось — хотя иногда в мыслях я величаю ее Любавой. Но все же чаще именую сокращенно, как привык звать еще до венчания…

    Как же давно это было! Чуть больше года… А сколько событий случилось после?! Взять хоть тот пир, когда катепан попытался нас отравить!

    Что-то не спится — видно, разгоряченный поединком с Артаром, а после бурно отметив победу с женой, я на время отогнал сон. Ну и ладно, в конце концов, коли воспоминания лезут в голову, почему бы не перебрать их? Вот, например, я как сейчас вижу: катепан направляется к нам с князем, сжимая в руках братину с отравленным вином…

    Часть первая

    СХВАТКА С ИМПЕРИЕЙ

    ГЛАВА 1

    Август 1066 г. от Рождества Христова

    Тмутаракань, столица княжества.

    Дворец Ростислава Владимировича

    Когда катепан сделал первый шаг к княжескому столу, я невольно оцепенел. Как?! На год раньше? Быть может, опушенный в вино палец — лишь чистая случайность? Что, если я его обличу, но окажется, что яда нет — несмываемый позор и смертельное оскорбление, нанесенное соседям? Конфликт с Византией, к которому мы сейчас не готовы?!

    Все эти мысли пронеслись в голове за пару секунд. У меня нет выбора — я должен защитить Ростислава.

    — Княже! Позволь на правах побратима первым принять эту чашу сладчайшего вина!

    В зале послышался недовольный глухой ропот, в котором можно разобрать часто повторяющееся: «Как он смеет?!», «Да кто он такой?!», «Ох, рассвирепеет князь…». И действительно, Ростислав удивленно воззрился на меня, причем наравне с недоумением в его взгляде читается и пока еще далекий гнев. Понимая, что мой поступок со стороны кажется совершенно глупым вызовом — ишь, зазнался урманин, вперед князя лезет! — я приблизился к новоиспеченному побратиму и едва слышно произнес:

    — Вино отравлено. Я хочу его разоблачить.

    Все-таки воспитание в семье правителей дорого стоит — лишь на секунду в глазах Ростислава застыло удивление, и вот уже князь дружески приобнял меня за плечи:

    — Конечно! Конечно, пусть мой побратим первым отведает сладкого греческого вина, столь щедро поднесенного нашим ромейским другом!

    Если катепан и заподозрил неладное, то вида не подал — да и я, развернувшись к византийцу, лишь радушно улыбнулся, протягивая руки к братине. В зале опять послышался недовольный ропот — ну и плевать на него. Впрочем, вскоре я определю собравшимся новую цель для излияния гнева… Буквально через пару минут.

    Ромей подал чашу, коротко посмотрев мне в глаза. В его взгляде читается лишь приторная лесть. Опытный лицедей! Моя дружелюбная учтивость наверняка не так естественна… Склонившись, я покачал братину в руках, сделав вид, что уже собираюсь пить, и вновь поднял взгляд на лукавого грека:

    — Катепан, мой старый друг!

    Губы византийца сложились в довольную улыбку, но в глазах будто бы пробежала легкая тень.

    — Мой старый друг, который так и не удостоил меня встречи в Корсуни! В те самые дни, когда я уводил разоренных корабельных мастеров с ромейских верфей, он не набрался мужества встретиться со мной лично. Зато подослал наемных убийц!

    В этот раз губы ромея исказила кривая усмешка, а в глазах загорелись жаркие, злые огоньки.

    — Что за глупость! Я никого не посылал…

    — Так выпей же своего вина!

    На мгновение грек потерял самообладание, и на его лице отразился откровенный испуг. Но только на мгновение.

    — Что за вздор! Я ведь только что отпил!

    Возмущенные моим поведением приближенные Ростислава громко закричали, поддерживая ромея, но я лишь гадко ухмыльнулся:

    — А я видел, как ты окунул палец левой руки в вино…

    Ропот собравшихся заметно стих, сменившись угрюмой, тяжелой тишиной.

    — …а ведь здесь все знают, насколько коварные ромеи искусны в отравлениях! Осуши же братину и, если я не прав, докажи свою невиновность. Но коли я прав, — в моем голосе зазвенел металл, — то у тебя есть лишь единственный шанс выжить. Расскажи правду, и даю слово, что живота тебя за это преступление не лишат!

    Несколько секунд лицо катепана отражало тяжелую внутреннюю борьбу. А я запоздало подумал, что у отравителя могло быть и противоядие про запас, и вообще — в настоящем Ростислав умер спустя несколько дней, греческий яд оказался не из быстродействующих. Вот выпьет ромей вино, отбросит чашу, в довесок выставив меня дураком, да полетит в Херсон, скорее спасать жизнь. Впрочем, мы могли бы и попридержать его в Тмутаракани — вот только после смерти катепана наверняка бы поползли слухи о том, что я сам отравил его в доказательство своих слов. Это не говоря уже о неминуемом конфликте с Византией! Невеселая перспектива, ничего не скажешь.

    Но тут грек сломленно склонил голову и едва слышно произнес:

    — Пощадите…

    В зале повис возмущенный рев:

    — Казнить его!!!

    — В цепи!!!

    — Отправим базилевсу его голову!!!

    — В поход на Царьград!!!

    Обернувшись к Ростиславу, я коротко попросил:

    — Он нам нужен. Живым нужен.

    Побратим кивнул, обжигая катепана ледяным взглядом, и жестом подозвал дружинников.


    Октябрь 1066 г. от Рождества Христова

    Тмутаракань, столица княжества.

    Дворец Ростислава Владимировича

    Среди собравшихся в гриднице сейчас находятся самые влиятельные в княжестве люди: Порей, посадник Корчева, неизменно сопровождающий Ростислава еще с новгородских времен, Горислав, лидер русской купеческой общины в Херсоне, и Путята, глава уже Тмутараканского купечества. Армию и флот скромно представляю я — первый воевода князя, Андрей Урманин.

    Первым слово взял Горислав:

    — Княже, после попытки отравления катепаном вся Корсунь бурлит, под твою руку идти хочет! Люди не желают, чтобы ими правили низкие отравители, и никогда еще не было у греков такого единодушия, как стать твоими людьми! Мастера, землепашцы, купцы, даже ратники — все хотят быть твоими! И сурожцы от них не отстают, оба города готовы переметнуться от базилевса!

    Короткая и эмоциональная речь купца нашла живой отклик у Ростислава — глубокая морщина, пролегшая на лбу от тяжких дум, разгладилась, глаза посветлели. Собрата по цеху поддержал Путята:

    — Коль Корсунь возьмем, наши купцы самыми богатыми на Руси станут, куда уж новгородцам! Ведь через нас вся торговля с ромеями пойдет, а заодно и с Хорезмом!

    Однако фонтан купеческого оптимизма живо перекрыл суровый практик Порей:

    — Княже, катепан на пытках признался, что он сам решил использовать яд, без приказа базилевса. Так что с нашей стороны причины забрать города нет. Греки же люди изменчивые, сегодня они тебя славят, но уже завтра откроют ворота ромейскому войску. А ведь коли возьмем мы их города, с базилевсом войны не избежать! Приплывут они на своих громадах, да зальют огнем греческим любую из гаваней. А у нас ведь все города на побережье, они хоть на Корсунь пойдут, хоть на Корчев, а хоть на саму Тмутаракань! Войско высадят, пока дружина не собралась, что делать будем? Стоит ли развязывать проигрышную войну?!

    Ростислав, вновь нахмурившийся после слов старого сподвижника, обратился ко мне:

    — Ну а ты, Андрей, что скажешь?

    Коротко поклонившись побратиму, я начал неспешно рассуждать:

    — Правы оба, и Путята, и Порей. Безусловно, если базилевс соберет флот и судовую рать, они могут ударить в любой точке княжества. И, безусловно, если дело дойдет до осады Корсуни, с полной уверенностью можно заявить, что найдутся предатели — хотя для кого как! — кто откроет ворота или каким иным образом поможет осаждающим. Но если мы все же займем Корсунь и Сурож… О, это даст нам огромные преимущества, княже! Греческие мастера талантливы и трудолюбивы, их женщины плодовиты. Уменьшим подати, дадим возможность возделывать землю без всяких препятствий, и в скором времени они заселят всю Старую Готию, где и сегодня есть старые крепости и небольшие поселки1 [См. Глоссарий в конце книги.]. А между тем в степную часть полуострова половцы еще не проникли, сейчас там живут торки с печенегами. Если мы заключим с кочевниками союз на условиях признания ими княжеской власти, то получим в свое распоряжение сильное конное войско, а степняки — мощные каменные укрепления, на которые смогут опереться в случае половецкого вторжения. Помимо того, объединив усилия всех ваших подданных, в будущем мы смогли бы возвести вал в горле полуострова, быть может, даже впустить море в ров. А в месте наиболее удобного прохода возвести крепость. Печенегов мы убедим, что возводим укрепления для защиты от половцев, но фактически черные клобуки окажутся в вашей полной власти, запертые крепостями со всех сторон!

    — Красиво речешь, урманин! Вот только все, что ты говоришь, возможно лишь в будущем, в то время как базилевс может нанести удар уже сейчас!

    Порей резко меня перебил, и в глазах Ростислава, с удовольствием слушающего о разворачивающихся перед ним перспективах, я заметил гневные искорки. Но князь мудр, на старого сподвижника срываться не стал. Да и несмотря на авантюрные черты его характера, перспектива войны с Византией действительно пугает побратима — и не его одного.

    — Все верно. Но не стоит забывать, что после смерти царя Василия2 империей не правил ни один базилевс, кто заботился бы о ее войске и судах. Константин Дука не чета Иоанну Цимисхию3 и Никифору Фоке4, не сравнится он и с Болгаробойцем. Чтобы собрать ратников и корабли, ромеям потребуется время. Но между тем греки, как никто другой, любят действовать чужими руками. Порей страшится их флота в Тмутараканской гавани, а на его месте я бы боялся войска союзников базилевса.

    В гриднице повисло тяжелое молчание, некоторое время спустя прерванное Ростиславом:

    — Ясы. Они ведь точат на нас зуб после войны с касогами5.

    Новгородец энергично поддержал князя:

    — И верно! Ведь царь Дургулель только вернулся из похода на Арран6, у него пятьдесят тысяч войска! А коли двинутся на нас ясы, то тотчас взбунтуются и касоги!

    Я коротко улыбнулся:

    — И вновь воевода Порей прав. Воинов у царя Дургулеля много. Но много и врагов! Близкого союзника ясов, Грузинское царство, с юга давят кочевники-мусульмане, и им обоим нужна помощь. А Византия не спешит ее оказывать, ромеи ввяжутся в драку только тогда, когда ее самим будет уже не избежать. Так вот, если мы убедим Дургулеля, что более верным и надежным союзником является не базилевс Константин, а князь Ростислав, то мы избежим войны с ясами.

    Короткое молчание, установившееся после моих слов, первым нарушил Порей:

    — Даже если мы убедим Дургулеля не участвовать в войне с Византией…

    — …То мы сами нанесем первый удар с моря!

    — А-ха-ха-ха!!!

    Ядовито рассмеявшись в ответ на мои слова, новгородец принялся с гневом меня отчитывать, брызгая слюной при каждом слове:

    — Жаль, что Вышата преставился, а то бы он рассказал тебе, урманин, как ромеи жгли его корабли «греческим огнем»! Как горела сама вода, как…

    — Мне прекрасно знакомы возможности византийского флота, воевода. Если ты не забыл, в прошлом году мы именно на ромейских судах разбили касогов.

    Оборвав пламенную речь Порея, я спокойно продолжил:

    — Греки имеют возможность ударить по любому городу княжества, это верно. На их месте я разделил бы флот на две части и первой атаковал бы Тмутаракань. Дождался, когда князь призовет на защиту стольного града всю дружину, и высадил бы основные силы под Корсунью и Сурожем, вернув города. Именно поэтому необходимо лишить ромеев наступательной инициативы, опередить их удар. К примеру, атаковать побережье силами касогов, дать им вволю пограбить греков. Когда же последние бросят против них эскадру, заманить врага в ловушку, где его будут ждать лучшие наши суда. А что касается повода… Любой поверит, что катепан на пытках указал на базилевса, даже если это и неправда — он ведь мог таким образом попытаться себя обелить. Мол, действовал по приказу. Да и настоящие указания Константина Дуки были довольно размыты: удержи город любой ценой — так ведь ромей сказал, верно? Любой ценой. Вот он и пошел на отравление, и кто знает, не прикажет ли прямо базилевс своему следующему посланнику отравить князя?! Просто на всякий случай. Греки часто пускают яд в ход против своих политических противников.

    Князь согласно кивнул и спросил:

    — Сколько у нас кораблей?

    — Если не считать херсонские панфилы, которые не факт, что перейдут к нам вместе с экипажами, то помимо прошлогодних либурн Калинник срубил еще четыре на верфях Танаиса. Вряд ли византийцы соберутся атаковать нас зимой, а к весне число судов удвоится и у нас их будет как минимум двенадцать.

    Порей недоверчиво покачал головой:

    — Двенадцать малых против даже двух десятков больших…

    — Я знаю, как бить большие греческие дромоны, воевода! Мастер Калинник доступно все рассказал, и если мы решимся, то дело останется лишь за подготовкой команд к весне. Мы наберем их из корсуньцев, варягов и тмутараканцев. Но если занимать ромейские города, — обратился я к Ростиславу, — то действовать нужно сейчас. Базилевсу не потребуется собирать большой флот, когда хватит отправить тройку дромонов с десантом, чтобы мятеж в городе стих. И помните: от Царьграда до Корсуни морским путем от силы три-четыре дня хода. Быть может, пока мы обсуждаем предложение, переданное Гориславом, ромеи уже плывут по морю! Решение за тобой, княже.

    Ростислав внимательно осмотрел собравшихся, заглядывая в глаза каждому. Купцы смотрят по-собачьи преданно, всем своим видом показывая, что они «за» — но на то они и купцы, чтобы преследовать лишь собственную выгоду. Порей насупился, смотрит хмуро, его взгляд буквально кричит: нет, нет, опасно! Наконец князь обратил свой взор на меня — и мне едва хватило выдержки сохранить спокойствие и не показать своего волнения! Но, возможно, именно эта непроницаемость сыграла ключевую роль в решении Ростислава.

    — Порей, собирай дружину и варягов. Мы возьмем города! А ты, побратим, готовься ехать послом к Дургулелю. И чтобы отправился как можно раньше! Вы же, торговые люди, соберите богатых даров, да поболе, надобно затмить блеск ромейского золота. Как-никак настоящего царя будем в союзники приглашать!

    Я низко поклонился, в то время как Корчевский посадник со злостью тряхнул головой. Но такова воля князя! Разгоряченные, радостными взглядами обменялись купцы — видимо, текущие потери «на подарки» не идут ни в какое сравнение с возможными будущими прибылями.

    — Позволь, княже, мне задержаться.

    Ростислав кивнул, несмотря на еще один красноречивый, пышущий неприязнью взгляд Порея, устремленный в мою сторону. Но что поделать, воевода, коль ты все время пытаешься мне возражать?

    Дождавшись, пока мы останемся вдвоем, я обратился к побратиму:

    — Княже, что ты думаешь о будущем?

    Встретив недоумение в глазах собеседника, я пояснил свою мысль:

    — К чему ты стремишься? Мстислав в свое время отправился из Тмутаракани в Чернигов, дрался за Киевское княжение, собрав вокруг себя местную вольницу. А хочешь ли ты бороться за великокняжеский престол?

    Ростислав ответил не сразу, взяв некоторую паузу:

    — Такие мысли меня посещают. Но время пока не настало!

    — И не настанет.

    В этот раз в глазах побратима сверкнул и зарождающийся гнев.

    — Это почему же?!

    Вновь низко поклонившись, демонстрируя свою покорность княжеской воле, я степенно ответил:

    — Потому что тогда всю Русь силой брать придется. Сейчас правят твои дядья, княже, и у всех свои сыновья. Скольких родственников тебе придется убить и навеки изгнать, чтобы стать полновластным правителем?

    — Родственники не посмотрели на родную кровь, когда предали меня. — В голосе Ростислава звучит неподдельная горечь и обида, но гнева в нем не так и много.

    — Верно. Но между предательством и братоубийственной войной, в которой сколько мужей взрослых и дев русских сгинет, разница есть! А ведь между тем твои владения вскоре вырастут едва ли не вдвое. Города, построенные греками, крепости, которых нигде больше на Руси нет! Ты не хуже великого князя чеканишь свои монеты, у тебя много городов и подданных, купечество обогащает твою казну. Краше, богаче и сильнее удела на Руси уже нет и не будет!

    Обратив свой взор в узкое окно с видом на море, побратим отвернулся от меня, но даже по горделиво выпрямившейся спине можно сказать, что ему нравится моя речь.

    — Понятно, что борьба может пойти за саму Тмутаракань. Но что, если, взяв Корсунь, ты примешь новый титул? Назовешь себя царем? О каком тогда княжестве и притязаниях на него может пойти речь, если это будет уже совсем другое государство?

    Ростислав резко обернулся ко мне. В его живом взгляде читается повышенный интерес.

    — Ты ведь не закончил? Продолжай.

    Я позволил себе кроткую улыбку, в душе наслаждаясь реакцией побратима — он ведь еще старается говорить спокойно! Хотя вначале не удержался, развернулся ко мне чересчур порывисто.

    — Продолжаю. Лучше всего будет, если ты породнишься с местными государями — и они станут надежной опорой в случае вероятного вторжения с Руси. Я смогу убедить Дургулеля не нападать на нас, приведя лишь самые сильные аргументы. Так что в следующем походе ясов нам придется участвовать, дать им своих воинов — но ведь в то же время мы можем укрепить наш союз династическим браком! У царя есть внучки, и я постараюсь уговорить Дургулеля обручить одну из них с Рюриком. А когда они повзрослеют, то и повенчать. Мне нужно лишь твое согласие, княже!

    Ростислав внимательно выслушал меня и глубоко задумался. Предложение не нашло столь живого отклика, на который я рассчитывал, и, дабы окончательно убедить побратима, мне пришлось чуть сбивчиво продолжить:

    — Понимаю, речь идет о старшем сыне. Но подумай вот о чем, княже: твой внук от ясской царевны будет иметь право и на престол Дургулеля. Кто знает, как повернется в будущем? Быть может, оба царства станут едины — и без войны, а собранные наследником, в чьих жилах будет течь кровь вас обоих! В любом случае это сильно укрепит нашу связь с соседями и позволит рассчитывать на дополнительную поддержку ясов.

    Мне самому мои аргументы кажутся стопроцентными, но Ростислав отчего-то медлит, в нем происходит внутренняя борьба. Во рту у меня неожиданно пересохло, видимо, от волнения, но я опять взял слово, силясь окончательно убедить его в своей правоте:

    — Воля твоя, князь, ты и правитель, и отец, решать тебе. Но все же, если ты беспокоишься о Рюрике, то вспомни, что ясские женщины славятся своей красотой и благочестием. Тем более у них с нами одна вера — и вряд ли мы найдем вашему сыну лучшую невесту! Но именно сейчас будущий брачный союз может стать последним доводом, что убедит Дургулеля поддержать нас, а не базилевса.

    Ростислав наконец согласно кивнул:

    — Хорошо, Андрей. Если переговоры зайдут о возможности обручения и будущего венчания Рюрика, то я дозволяю тебе обещать это от моего имени.

    И вновь я склонил голову, ликуя в душе:

    — Тогда дозволь идти готовиться, княже. В путь отправлюсь, как только купцы дары приготовят!

    — Ступай, побратим. И без союза не возвращайся! Ты необыкновенно красноречив для урманина, и я верю, что только в твоих силах убедить ясов!

    Когда я уже покидал гридницу, до меня донеслось едва слышное:

    — Вот только как теперь убедить Ланку обручить сына… Хм, царь Ростислав Владимирович, владыка Тмутараканский и Корсунский, повелитель русов и ромеев… А ведь звучит!

    «И ведь действительно звучит», — с улыбкой подумал я.

    ГЛАВА 2

    Декабрь 1066 г. от Рождества Христова

    Магас, столица Аланского царства

    Алания — страна множества небольших поселений и крепостей. Нередко они связанны между собой сторожевыми форпостами, откуда при появлении опасности подаются дымные и огневые сигналы. Особенно много крепостей построено ясами на порубежных реках, однако углубляясь внутрь небольшого, но воинственного царства, мы повстречали еще немало укреплений.

    Ясы строят свои замки из камней, плотно подгоняя их друг к другу. Возможно, они используют и растворы, но об этом я точно не знаю. На равнинной же части, в предгорьях, аланы возводят укрепления из сырцового кирпича или роют очень глубокие рвы — я слышал, в восемь человеческих ростов! — да шириной в шестьдесят шагов, а из вырытой земли насыпают вал.

    В царстве процветает торговля — здесь проходят маршруты Великого шелкового пути7, и на дорогах постоянно встречаются путевые столбы-менгиры в форме воинских статуй. Поселения же ясов в горах пусть не поражают размерами, но зато многочисленны. Вокруг них лежат пастбища и поля, на которых выводятся культурные растения и злаки.

    Ясы славятся не только как скотоводы и строители, но и как искусные кузнецы — иначе они бы просто не смогли создать своей тяжелой конницы. При Комнинах, всего через десять лет8, аланские панцирные всадники будут громить вторгшихся в Византию норманнов Роберта Гвискара и с успехом противостоять сельджукам в Малой Азии. Более того, племянница царя Дургулеля, известная как Мария Аланская9, уже сейчас находится в Константинополе в статусе царевны — она супруга Михаила Дуки, будущего базилевса. Так что переговоры мне предстоят очень сложные, учитывая родство аланского и византийского монархов.

    Впрочем, когда-то сарматы — ираноязычный племенной союз, в который входили и аланы, — сражались с римлянами и даже побеждали их в боях. Их вытеснили из Причерноморья и донских степей гунны, и часть сильного и воинственного племени приняла участие в великом переселении народов — но позже растворилась среди германских, славянских и готских племен. Часть же отступила к горам, где и продолжила свое независимое существование, сохранив идентичность.

    А ведь в истории Алании все это еще раз повторится — гибель под ударами кочевников Батыя, а позже Тамерлана, разрушение всех городов и замков и спасение лишь горстки выживших в горах, после чего былая мощь и величие ясов навсегда угаснут…

    Но здесь я попробую это исправить!

    До Магаса, столицы царства, мы добирались долго, не менее трех недель. Дело в том, что со мной увязалась Дали — и я не смог отказать возлюбленной жене. Решающую роль сыграл не каприз беременной женщины — как раз из-за ее положения я и не хотел брать половчанку с собой. Вот только слишком много врагов я нажил в Тмутаракани за последнее время… И кто знает, как они могут отомстить за мое скорое возвышение при Ростиславе? В конечном счете яды знают и используют не только в Византии.

    Мне несказанно повезло: хороший, густой снег выпал уже в ноябре, и пусть он простоял недолго, я успел провести санный княжеский обоз с дарами до самых гор — путешествовать на санях, в отличие от необычайно тряских, неподрессоренных телег, одно удовольствие. Правда, позже удовольствие сменилось трудностями путешествия по серпантинам, но к чести ясов стоит отметить, что караванные дороги они поддерживают в хорошем состоянии, никогда не отказывают путникам в помощи и приюте, и я ни разу не слышал о разбойниках. Воистину в правление Дургулеля Алания — цветущая страна.

    Столица царства меня не разочаровала — Магас нисколько не уступает размерами Тмутаракани, а быть может, даже и превосходит ее. Правда, из-за того, что город лежит в долине, он имеет несколько непропорциональные размеры — ширина его, на мой взгляд, не более полукилометра, а вот протяженность достигает едва ли не трех. Долина сквозная и имеет два выхода, оба перегорожены высокими каменными стенами толщиной в два с половиной — три метра. В центре долины располагается царская резиденция, окруженная валом и рвом, а также каменной цитаделью, укрепленной, в свою очередь, пятью башнями, одна из которых надвратная. Кроме того, здесь же расположена и вторая крепость — если я правильно понял перевод, это замок знати. Обе твердыни окружены еще одним кольцом стен, внутри которых расположены казармы царской гвардии, и имеют друг с другом связь по перекидным мостам, через башни. Ничего не скажешь — крепкий орешек!

    В городе несколько храмов, два рынка — и самое главное, что все постройки выполнены из камня. Причем я не увидел здесь маленьких неказистых домов — все они просторны и высоки, что говорит о небывалом достатке его жителей. О том же свидетельствует и популярность шелковых одеяний у горожан — в Европе не каждый лорд может позволить себе шелк! Навскидку, по многолюдности горожан и плотности городской застройки, я оценил бы численность проживающих в Магасе тысяч в пятнадцать человек, никак не меньше.

    Наше посольство поселили в замке знати, хотя в городе достаточно постоялых дворов. Вначале я этому обрадовался, мне казалось, что таким образом Дургулель подчеркивает значимость нашего присутствия и выражает уважение. Тем более что все дары, отнюдь не малочисленные, радушно улыбающиеся аланы забрали в первый же день нашего пребывания в столице. Но, увы, прежде чем аланский музтазхир принял меня, прошло две недели тягучего, томительного ожидания. Зато я как сейчас помню нашу первую встречу…

    Два высоких, плечистых воина, закованных в дорогие, украшенные позолотой чешуйчатые доспехи, с коротким поклоном открыли передо мной двери тронного зала. Мельком скользнув взглядом по ножнам ясских гвардейцев, я отметил, что вооружены они прямыми, обоюдоострыми мечами, и сделал первый шаг.

    Зал, в котором пируют приближенные царя Дургулеля, меня не слишком впечатлил — звериные шкуры на стенах, в основном мех снежных барсов, но встречается и рысий, и тигриный, и даже, как мне кажется, львиный. Также много оружия — я отметил давно ставшие мне привычными мечи норманнского типа, арабские сабли и хазарские «протопалаши» — видимо, трофеи. Несколько рядов широких и длинных столов, оставивших не слишком просторный проход между собой и развернутых перпендикулярно к царскому, стоящему на возвышении. Вот, собственно, и все, что я успел разглядеть прежде, чем встретился взглядом с музтазхиром.

    О, Дургулель действительно имеет величественный вид! Голова его и борода уже осеребрились сединой, но усы остаются черными как смоль — видно, что уже не юноша, а переступивший порог зрелости муж. Но какова идеально ровная осанка! А разворот плеч! Куда уж там Радею или тем более мне! На мгновение показалось, что на царском троне восседает десятник Добрыня, спасший меня прошлым летом и павший в бою, — но только на мгновение. Ибо если взгляд беловежского ратника был по большей части добрым и теплым, то внимательный и оценивающий взгляд музтазхира чересчур тяжел — такое ощущение, что он смотрит на тебя поверх нацеленной стрелы. Или, скажем, будто ты находишься на суде, а он, зная все твои прегрешения, уже вынес приговор и готов его озвучить.

    Наши глаза скрестились не более чем на две-три секунды — но они показались мне очень долгими, просто очень! Наконец Дургулель небрежно кивнул, и следующий сзади переводчик — единственная моя свита — слегка подтолкнул меня в спину, как бы призывая начать говорить.

    — О величественный и могучий царь Дургулель! Воины твоей страны доблестны, а женщины целомудренны и прекрасны! Благословенна Богом твоя плодородная земля и неисчислимы конские табуны! Позволь же засвидетельствовать тебе почтение моего князя, Ростислава Тмутараканского!

    Переводчик бодро затараторил на аланском, повторяя голосом мои интонации. Из его речи я сумел расслышать и понять лишь «Ростислава Тамтаракайского».

    Дургулель склонил голову и что-то произнес — ясский толмач обратился ко мне:

    — Музтазхир не может принять почтение своего врага.

    Услышанное не сразу до меня дошло — а когда дошло, я замер. Неужели все зря и аланы пойдут войной на Ростислава?!

    Между тем Дургулель свирепо усмехнулся и начал говорить громко, жестко, исполненным силы и металла голосом. И пока музтазхир вел свою речь, в зале не просто повисла гробовая тишина — присутствующие явно боялись пошевелиться… Лишь переводчик тихо повторял за царем:

    — Князь Ростислав предал своих данников и наших союзников касогов, пошел на них войной. Убил пщы Тагира, напал на его земли и ограбил их, сжег флот…

    — Но это пщы Тагир восстал и двинул войско на Тмутаракань! А после его смерти касожский флот напал на наше побережье, жег и грабил поселки, угонял людей наших в рабство!

    Моя короткая, исполненная негодования протестующая речь все ожидаемо усложнила — если до того в зале было просто тихо, то теперь тишина стала гнетущей, давящей. Она будто наполнилась ужасом ясов, ошеломленных тем, что кто-то осмелился перебить царя!

    Дургулель прервал свою речь и бросил что-то короткое, жесткое. Толмач охрипшим от страха голосом произнес:

    — Уходите! Музтазхир более не желает вас видеть!

    Мгновение я смотрю в глаза царю — но более его тяжелый взгляд меня не пугает, очевидная несправедливость суждения Дургулеля значительно перевесила страх. Помня о том, что гостеприимство у ясов священно, а фигура посла неприкосновенна, я все же счел возможным обратиться к переводчику, смотря при том в глаза музтахира:

    — Переведи ему! Переведи!!! Скажи, что стены Тмутаракани высоки и прочны, а воины наши мужественны. Скажи, что он потеряет многих своих славных богатырей, прежде чем возьмет город! Скажи, что он потеряет их из-за коварства ромеев, которые никогда не шли на помощь Алании, но лишь требовали ее! И что он лишится союзника, кто честно поддержал бы и всегда был готов оказать помощь!

    Толмач со страхом посмотрел на меня, но я еще раз с нажимом повторил:

    — Переведи!

    Яс, белый как мел, быстро и негромко затараторил, но был прерван властным жестом Дургулеля, не проронившего при этом ни слова. Толмач совсем жалостливо на меня посмотрел и едва слышно прошептал:

    — Не навлекайте на меня гнев музтазхира! Вы посол, а я…

    Поняв мысль бедолаги, я раздраженно кивнул и покинул залу, кляня себя за несдержанность. Впрочем, тогда мне казалось, что все уже предрешено и нам остается лишь покинуть Магас, да успеть в Тмутаракань прежде, чем ясы двинутся в поход.

    Но не тут-то было: вежливые, улыбчивые придворные очень «удивились», когда я отдал своим людям приказ о сборах. Они мягко, но настойчиво остановили нас с формулировкой «гости не могут пренебрегать гостеприимством музтазхира», после чего всех нас проводили в выделенные покои.

    Вскоре ясы огорошили меня очередной убойной новостью — все наши передвижения ограничивались внутренним периметром замка знати, а любые контакты с горожанами запрещены. Ну конечно, в городе ведь есть община русских купцов, и мы бы могли послать через них весточку Ростиславу! То есть фактически мы оказались на положении заложников.

    Первые пару дней я метался как загнанный в клетку дикий зверь, которым отчасти и являлся. Идея взять с собой беременную жену казалась все более глупой, я ждал, когда в наши покои заявятся воины музтазхира. Утешало лишь одно: оружия у нас никто не отбирал. Постаравшись собрать всех своих людей в одном крыле выделенного для нас гостевого дома во дворе крепости, я организовал регулярные дежурства и отдал приказ при необходимости драться до конца. Исполненные решимости гриди, также почувствовавшие себя запертыми в клетке, против боя напоследок не возражали. Впрочем, это был скорее жест отчаяния, попытка сохранить лицо и воинское достоинство, но никак не решение проблемы. Достаточно сказать, что кормили нас с царской кухни и при желании могли бы всех скопом отравить.

    Дали, как могла, поддерживала меня, утешала. И надо сказать, присутствие ласковой и заботливой супруги действительно придавало сил, а ее спокойствие и вера в меня в итоге заставили меня прекратить метания и от глупых шагов перейти к адекватным действиям.

    — Азнаури Важа! Рад видеть вас в добром здравии! Не желаете ли присоединиться?!

    Последние два дня мы с Радеем каждое утро начинаем со схваток на тупых мечах во дворе замка. И большинство аланов — как простых воинов, так и дворян — с детской непосредственностью и удовольствием наблюдают за нашими тренировочными поединками. Я даже пару раз пригласил особо ретивых попробовать себя, чем убил сразу двух зайцев — с одной стороны, почувствовал силу и искусство соперников, с другой, завоевал какой-никакой авторитет, взяв верх в обеих схватках.

    Между тем вчера за поединками с нескрываемым интересом наблюдал посланник грузинского царя Баграта Четвертого, азнаури (это дворянский титул) Важа — высокий и стройный молодой человек с располагающим, открытым лицом и умными карими глазами. Вечером же один из моих людей сообщил, что грузинский посланник свободно обратился к нему на русском, проходя мимо. Спросил что-то незначительное и, выслушав ответ, ушел — но то обстоятельство, что Важа, очевидно, знает наш язык и, возможно, специально это продемонстрировал, весьма меня заинтересовало.

    В ответ на мое приглашение грузин учтиво склонил голову, после чего мягко, пружинисто вошел в огороженный нами с Радеем круг, с легким поклоном приняв у моего телохранителя учебный клинок и щит.

    — Все хотел спросить вас, воевода: зачем вы меняете руку?

    Действительно, Важа очень хорошо и чисто говорит на русском, как кажется, вовсе без акцента.

    — Пытаюсь развить левую, быть может, когда-нибудь мне это пригодится.

    Азнаури чуть прикрыл глаза, показывая, что принял ответ, и все так же вежливо поинтересовался:

    — Вы ведь с далекого севера? Я слышал, там некоторые воины бьются двумя мечами, скинув при этом с себя броню.

    — Я склоняюсь к мысли, что эти воины одержимы нечистым духом, ибо сила их ударов превосходит человеческие возможности.

    Грузин высоко поднял правую бровь:

    — Вот как… Выходит, они непобедимы?

    Коротко усмехнувшись, я сделал приглашающий жест рукой:

    — Один новгородский десятник на моих глазах сразил берсерка. Победить можно кого угодно… Ну так что, приступим?

    Важа легонько поклонился — и тут же стремительно прыгнул вперед, отбросив меня ударом щит в щит! Правда, атаку его меча я принял на плоскость клинка и тут же ответил, пытаясь зарядить в лицо соперника жестким ребром защиты, окованным стальной окантовкой, — и ведь силы удара я явно не рассчитал! Но азнаури легко отклонил голову и тут же молниеносно контратаковал прямым уколом, от которого мне едва удалось увернуться.

    По мышцам пробежала очередная волна жара, на лбу проступил пот — грузин очень быстр и точен, опасный соперник! Однако я пригласил его не ради воинской потехи.

    — Ромейский посланник в Магасе?

    Едва заметно кивнув, Важа хлестко рубанул наискось — но я подставил щит под его клинок и, сблизившись, от души рубанул сверху, по дереву защиты:

    — Царь уже собрал войско в поход?

    — Нет.

    Очередной выпад, сверху вниз, нацеленный в голову — я едва-едва успеваю отпрянуть.

    — Пока нет.

    Отступив назад, я на несколько мгновений замер, выставив перед собой щит и подняв сверху учебный меч, острием к окантовке — приняв, таким образом, стандартную защитную позицию.

    — У меня есть шанс его переубедить?

    Азнаури внимательно, остро посмотрел мне в глаза, после чего резко бросился вперед, целя мечом в горло. Однако сместившись в сторону от его атаки, я поднырнул под клинок противника и коротко рубанул, оказавшись сбоку. Остановленный в последний момент меч замер, едва коснувшись сталью открытого участка шеи у позвонков.

    Развернувшись ко мне, Важа располагающе улыбнулся и воскликнул:

    — Поздравляю тебя с победой, воевода!

    После чего уже тише заметил:

    — Вам нужно быть не столь резким. Царь играет с вами перед ромеем, однако он и сам устал от вероломства греков. Решение еще не принято, вам нужно попасть на прием!

    Отшагнув, грузин с обезоруживающей улыбкой обернулся к окружающим нас ясам, чуть пожав плечами — мол, не получилось одолеть руса, — и вновь обратился ко мне, громко, во всеуслышание заявил (видать, тут не только он понимает наш язык):

    — Ратное искусство воеводы тамтаракайского высоко, сложно победить его в схватке! Но еще я слышал, что у него есть волшебный меч из «небесной стали», что рубит любые другие клинки. Было бы интересно на него взглянуть!

    Вновь поклонившись мне, теперь уже на прощанье — так, что губ и вовсе не было видно, Важа едва слышно прошептал:

    — Воистину царский подарок…

    Азнаури ушел, а я с горечью подумал, что с харалужным клинком, видимо, придется расстаться…

    Однако напроситься на аудиенцию к царю даже с таким даром, как мой собственный «небесный» меч, оказалось далеко не просто. Мое предложение принять его, переданное через толмача, ожидало решения пять дней. По прошествии их краснеющий от смущения переводчик передал ответ: «У музтазхира много клинков. Нет никакой нужды в очередном». Сплюнув от злости, я потребовал передать, что такого меча нет во всем царстве и нет стали, что была бы способна ему противостоять! В этот раз мое эмоциональное послание нашло ответ всего через пару деньков — Дургулель вызвал меня к себе, желая увидеть мое ратное искусство и, главное, проверить крепость харалужного клинка.

    ГЛАВА 3

    Январь 1067 г. от Рождества Христова

    Магас, столица Аланского царства

    И вновь благодаря совету грузинского посла я оказался в приемном зале Дургулеля. Разве что сейчас в помещении отсутствует мебель — не считая настенных украшений и царского помоста — и в нем находится еще больше народу, чем в прошлый раз. Мужчины, воины, богатыри — лучшие витязи аланской земли, первые «рыцари» Магаса собрались здесь ради демонстрации возможностей харалужного клинка и сейчас неотрывно взирают на меня. Кто с интересом, кто с неприязнью, кто-то оценивающе, а некоторые — с плохо скрываемым гневом. Но смотрят все — и это совершенно не придает мне уверенности в себе.

    Тем не менее я прошел практически весь путь до царского трона, где вольготно восседал Дургулель, и опустился на одно колено шагов за десять до него.

    — О великий музтазхир ясов! Прости мне мое невежество, грубость и глупость, прости мне дерзкие слова, брошенные при прошлой встрече! И позволь мне преподнести сей клинок, выкованный кузнецами далекого Новгорода, в безвозмездный дар! Этот меч способен с легкостью разрубить любой другой!

    Все тот же толмач — хорошо, что бедняга не пострадал за мою прошлую пылкую речь, — бодро затараторил вслед за мной. Выслушав его, Дургулель коротко бросил одно-единственное слово, тут же переведенное мне:

    — Докажи.

    Почтительно склонив голову, я распрямился и, обведя взглядом присутствующих в зале воинов, озвучил приглашение:

    — О знатные ясские богатыри! Кому из вас не жалко своего меча, чтобы продемонстрировать крепость и остроту харалужной стали?!

    Толмач перевел мои слова, и вперед шагнул молодой человек, практически юноша, одновременно извлекая из ножен искусно выкованный стальной клинок. Глаза вчерашнего мальчишки горят боевым задором — еще бы! Молодости неведомы страхи и сомнения. В этом ее сила. В этом и ее слабость…

    С достоинством поклонившись добровольцу, я медленно потянул меч из ножен. Привлекательность тщательно орнаментированной рукояти лишь усилила эффект от извлеченной на свет яркой стали клинка. Зал наполнился легким гулом, в котором слышатся как восторженные, так и презрительные голоса. Ну, неверующие сейчас сильно удивятся.

    — Пусть бьет навстречу моему удару.

    Толмач перевел, юноша пренебрежительно хмыкнул, но согласно кивнул. Несколько картинным жестом я поднял клинок плашмя перед собой, так чтобы он оказался посередине туловища… и с силой рубанул навстречу удару нетерпеливого яса.

    Сталь с хрустом схлестнулась — и добрая треть меча яса полетела в сторону. Я едва-едва сумел задержать свой удар у плеча парня, чьи глаза наполнились ужасом уже после того, как я остановил движение.

    Гул в зале усилился, в нем теперь различимы лишь удивление и восторг. Повернувшись к царю, я встал на колено и поднял клинок перед собой на вытянутых руках.

    — Искусство ковки мечей из «небесного металла» известно лишь на севере Руси — и это не ложь! Позволь же, музтазхир, преподнести его как залог нашей дружбы…

    Дургулель жестом прервал толмача, повторяющего за мной, и произнес короткое предложение — он еще не закончил говорить, как вперед вышел воин, до того стоящий за правым плечом царя. Одного взгляда на его пластичные движения, легкий шаг, хищные, полные уверенности глаза мне хватило, чтобы я внутренне напрягся. Хоть этот яс также далеко не стар, он явно не из неопытных юнцов и цену себе знает.

    И только сейчас до меня дошел смысл сказанного толмачом:

    — Музтазхир говорит, что твой меч хорош, но не лучше его собственного меча. Пусть его носитель и первый телохранитель Сарас испытает царский клинок, а ты испытаешь свой. И уже тогда музтазхир решит, брать ли от тебя подарок или нет.

    — Но я же…

    Мои слова прервал шелест извлекаемого из ножен меча, а мой взгляд уткнулся в его темную, дымчато-волнистую сталь.

    Черный булат!

    В горле мгновенно пересохло: я вспомнил все, что слышал о харалуге и черном булате.

    Если коротко, новгородские мастера ковали харалуг с добавлением «небесного», то есть метеоритного металла — к слову, первого, из которого человечество научилось хоть что-то изготовлять (он ведь встречался на поверхности). Если обычное оружие ковалось из «болотной», сырцовой руды и, кстати, само по себе являлось не таким уж и плохим, то метеоритное железо добавляло клинкам легирующие свойства. Воспроизведенные в конце двадцатого века клинки обладали твердостью 67–68 единиц по Роквеллу, при этом сохраняли высокую динамическую вязкость! То есть очень твердые клинки не были очень хрупкими — обычно эти свойства взаимно исключают друг друга. И да, харалуг действительно резал простую кованую сталь норманнских или франкских мечей, чья твердость достигала лишь 55–57 единиц.

    Что же касается знаменитого булата, который иногда отождествляют с дамасской сталью, то на деле его можно условно разбить на два типа. Серый булат — он изготовляется путем продолжительной перековки полос вязкого железа и твердо-хрупкой высокоуглеродистой стали. И черный булат.

    Серый булат не обладает выдающимися прочностными характеристиками, легко подвергается коррозии, и далеко не всегда клинки из него тверже обычных стальных. Но вот черный… Многие мифы о нереальных возможностях дамасской стали перестают быть мифами, когда речь заходит именно о черном булате, ковавшемся чаще всего в Индии, — кара-табан или эски-хинди. И что самое главное, рецепт его изготовления остался тайной. Твердость этой стали по Роквеллу мне неизвестна!

    С бешено стучащим сердцем я встаю и делаю шаг навстречу улыбающемуся, уверенному в себе воину. Однако Сарас не спешит: легко вскинув меч, свободной рукой царский телохранитель поманил к себе двух замерших в стороне слуг. Те устремились к нему — один несет бархатную подушечку с покоящимся на ней газовым платком, второй держит в руках цельнометаллическую булаву с массивной стальной рукоятью. Похоже, мне воочию придется убедиться в правдивости мифических слухов о черном булате…

    С улыбкой Сарас небрежно подкинул в воздух газовый платок. Все голоса в зале стихли — аланы неотрывно следят за плавным полетом воздушной ткани, медленно спускающейся вниз. Вот она коснулась лезвия склоненного клинка, чье острие направлено вниз, вот соскользнула дальше, миновав плоскость меча так, будто оно невещественно… И лишь у самой земли ткань разделилась надвое под оглушительный рев собравшихся.

    Действительно, красивый фокус. Но, по-моему, это не самая сложная часть испытания!

    Словно вторя моим мыслям, телохранитель музтазхира кивнул второму слуге, поставившему булаву шипастым навершием на пол — оно удержало оружие в вертикальном положении. Сарае перестал улыбаться и высоко поднял меч над головой. Мгновение он промедлил, настраиваясь на удар… И стремительно рубанул под углом к стальной рукояти, срезав ее с мелодичным звоном меча и вторящим ему хрустом железа! Правда, булава все же упала, но это уже мелочи — мой взгляд уткнулся на чисто срубленный стальной штырь, длина среза которого составляла не меньше четырех сантиметров.

    Кажется, мое сердце ухнуло в пятки…

    — Теперь испытай свой клинок.

    Толмач перевел слова Дургулеля, и я шагнул вперед, терзаемый недобрым предчувствием. Все же мне хватило выдержки улыбнуться и вновь задержать меч, картинно вскинув его прямо перед собой. Ехидно скривив губы, Сарас в точности повторил мой жест — я будто в зеркало посмотрел.

    А после мы оба рубанули навстречу ударам друг друга.

    Высокий, чистый звон раздался при сшибке. На секунду я замер, представляя, как отлетает срезанная часть моего клинка и как сталь вражеского устремляется к моей незащищенной плоти. Но замешательство прошло — а я остался стоять с целым мечом в руке, поймав удивленный взгляд царского телохранителя. Правда, уцелел и черный булат, и спустя секунду Сарас злобно оскалился, со всей силы нажав на рукоять своего клинка, пытаясь надавить на меня весом тела и заставить отступить назад.

    Не тут-то было! Уперевшись в ответ, я едва не лег на меч, стремясь отодвинуть противника. Несколько секунд, напрягшись изо всех сил, мы теснили друг друга под удивленные и восхищенные крики ясских воинов. Но не взяла ни одна сторона — понимая это, я уже был готов рвануть рукоять вверх, одновременно ударив оппонента плечом в грудь, но тут раздался властный голос Дургулеля, и толмач мгновенно перевел его приказ:

    — Остановитесь!

    Расцепив оружие, мы с Сарасом синхронно сделали шаг назад. Телохранитель музтазхира первым делом провел ладонью по режущей кромке своего меча, с удовольствием убедившись, что она абсолютна цела и не имеет даже зазубрины! С довольной улыбкой он вскинул клинок, демонстрируя его собравшимся, после чего мы одновременно обратили взгляды уже на мой меч.

    В груди будто пустота образовалась: в месте столкновения на харалуге осталась четкая, глубокая — не менее половины сантиметра — зарубка. Я проиграл…

    Убедившись, что его меч лучше, Дургулель с едва заметной улыбкой — я впервые вижу ее! — негромко заговорил. Толмач почтительно переводил:

    — Меч из «небесного железа» весьма крепок, он лучше многих мечей. Но он слабее царского клинка, выкованного на далеком Востоке, и потому твое оружие не может быть принято в дар.

    На плечи словно бетонная плита навалилась — опустив их, я низко поклонился, ощущая все сильнее расползающуюся внутри пустоту. Переводчик продолжил:

    — Но музтазхиру нравится твоя доблесть, воевода. Дургулель Великий приглашает тебя на пир этим вечером!

    Вот это да! Подняв голову, я с растущим в душе ликованием посмотрел на царя аланов — и вновь разглядел след блеклой улыбки в уголках его губ.

    Кажется, это добрый знак!


    Говорят, что человек, побывавший на войне хотя бы раз, побывал на всех войнах. В чем-то это утверждение справедливо — по крайней мере, если речь заходит о страхе, несправедливости, грязи, боли, голоде и тоске. Но, находясь на пиру Дургулеля, я начинаю подумывать о том, что человек, побывавший на одном средневековом пиру, побывал на всех пирах этой эпохи.

    Конечно, я могу и заблуждаться. Но горы печеной дичи на столе и полные братины с хмельными напитками, шум разгоряченных дружинников, бахвалящихся, или что-то увлеченно друг другу доказывающих, или яростно спорящих, неровный свет факелов и удушливая духота — все это я видел не раз. А то, что я сижу за дальним от музтазхира столом, а мой главный здесь противник — византийский посол — находится у самого подножия царского возвышения, все это напомнило мне первый пир у Ростислава. Правда, мой враг, вожак касожских пиратов и по совместительству сын их князя, был воином и при случае принял вызов на поединок. Ромей этого точно не сделает…

    А еще присутствие хитрого грека заставляет меня всерьез бояться даже дотрагиваться до кубка с вином. Понятно, сам он даже ни разу не посмотрел на меня за весь вечер, но разве сложно было подговорить, подкупить кого-то из слуг? Нет, умом я понимаю, что с византийской стороны будет чересчур опрометчиво травить меня в гостях у Дургулеля — он явно оскорбится. А оскорбление такого государя, как Дургулель Великий, может быть чревато серьезнейшими последствиями! Но если вдуматься — ромеи ведь по возможности стараются использовать для разрешения конфликта чужие руки и мечи. Ну, повозмущается музтазхир, погрозит пальцем — но, по сути, у Византии нет даже обшей границы с Аланией. А вот у Тмутаракани, чей посол из приближенных самого князя погибнет на царском пиру, очень даже есть. И таким образом, греки, даже подставив союзника, все равно столкнут его лбами с собственным врагом. А там, глядишь, и возмущение поутихнет, когда окажется, что у византийцев и ясов уже есть общий враг.

    Ох, не по себе мне от этих мыслей!

    Да только не поднимая кубок во время очередных чествований, я наношу оскорбление и присутствующим, и музтазхиру. На мне скрестились многие недовольные, а то и откровенно злобные взгляды, и напряжение за нашим столом понемногу нарастает.

    Сидящий напротив меня алан неожиданно встал и, презрительно кривя губы, что-то негодующе произнес, обращаясь ко мне. После чего, обернувшись к царскому помосту, заговорил уже громко. Подошедший со спины толмач глухо, напряженно перевел:

    — Он говорит, что вы нанесли оскорбление аланскому народу и музтазхиру, отказываясь поднять кубок как за нашу землю, так и за ее славного правителя.

    Сделав короткую паузу, толмач продолжил, теперь переводя насмешливые слова Дургулеля, смотрящего на меня:

    — Музтазхир спрашивает, отчего ты не пьешь вместе со всеми. Или тебе не сладко наше вино? Или ты не желаешь славить царя? Или не желаешь видеть Аланию цветущей?

    Понимая, что зашел уже слишком далеко, я решил пойти ва-банк — тем более что ромейский посол наверняка поливал меня грязью, когда Дургулель заводил с ним разговор. Встав, я заговорил коротко и зло:

    — Я вижу на пиру посланника базилевса и потому боюсь пить вино. Полгода назад корсунский катепан пытался отравить меня и князя Ростислава на пиру в княжьем дворце. Ромей был гостем, но попрал законы гостеприимства и законы Божьи! Лишь промыслом Господа, направившего мой взгляд на руки катепана, мы спаслись. А разве не отравили греки картвельского царя10 Давида, дав ему яд в чаше во время причастия? Разве не отравили они собственного базилевса Цимисхия или василиссу Феодору?

    После завершения перевода толмачом в зале повисла тишина. Многие устремили негодующие взоры на меня, но кто-то с недоверием смотрел уже на византийца. Среди прочих я мельком увидел лицо азнаури Важа — он благосклонно кивнул мне, оказывая поддержку.

    Грузины, чью землю и свободу долгое время попирали ромеи, последних особенно недолюбливают — в том числе и за их необычайное вероломство. Какое кощунство — отравить врага во время причастия! Настоящее изуверство! Нет, не случайно посол царя Баграта решил мне немного помочь, не случайно…

    Обычно сладкоречивый, как и любой другой византийский дипломат, мой оппонент, однако, замешкался с ответом, видно не ожидая от меня столь яростной отповеди. И я, пользуясь моментом, продолжил в повисшей тишине:

    — Ромейские вельможи думают только о себе, своем богатстве и влиянии. Они задавили собственный народ поборами, они разоряют простых людей хуже иноземных захватчиков. Именно поэтому жители Корсуни и Сурожа запросились под руку князя Ростислава!

    Громко запричитавший наконец византиец наверняка попрекает меня во лжи, но я еще громче заговорил, перебивая его негодующие вопли:

    — Позволь мне, светлый царь, закончить, и тогда уже и я, и все мы внимательно выслушаем посла базилевса.

    Как только толмач перевел мои слова, Дургулель с каменным лицом прервал грека одним мановением руки и кивнул мне, разрешая продолжать. Я поклонился в пояс:

    — Благодарю тебя за мудрость, музтазхир! Я уже говорил о том, что ромеи думают только о себе, — и это действительно так. Они прикрываются единой для всех нас верой, и мы признаем их религиозное главенство, но разве это мешает им стравливать братьев христиан, разжигать восстания внутри наших царств и идти на нас войной? Разве они не предавали твоего родственника, музтазхир, грузинского царя Баграта Куропалата, мужа твоей сестры Борены? Разве не поддержали они его брата Дмитрия, когда тот войной пошел против своего государя, дробя и ослабляя при том Грузинское царство? Разве они не воевали с грузинским царем Георгием, отцом Баграта и армянским царем Ованес-Смбатом, захватив земли грузин и все Армянское царство?11 И разве не предали они позже племянника Ованес-Смбата, Га-гика? Не сумев одержать верха над ним в открытом бою, они обманом выманили его в Царьград, обманом же заставили отречься от престола, а после убили!12

    В этот раз после перевода толмача зал наполнился негодующими криками хорошо выпивших и быстро ярящихся мужчин. И вся их ненависть направлена на посеревшего от страха, съежившегося византийца. Но что поделать, если все то, что я сказал, правда?!

    Подняв руку, я громко заговорил, стараясь перекричать возмущенные и гневные вопли:

    — Дайте закончить! Дайте договорить!!!

    Ясы не слушают меня, но мой жест увидел музтазхир. Дургулель неспешно поднял руку, и крики тут же стихли. Повинуясь легкому наклону его головы, я продолжил:

    — Византийцы не раз обращались за помощью к аланам, не раз пользовались ею и не раз бросали вас, когда помощь была нужна уже ясам. Разве помогли они вам, единоверцам, в войне с иудеями-хазарами, когда вы восстали против кагана Аарона по греческому же подстрекательству?13 Нет! Но благодаря походу князя Святослава вы стали свободны! А разве не было союза между Мстиславом Удалым, князем Тмутараканским и Аланским царем?! Разве не ходили ясы и русы вместе на Дербент14 и Ширван, не воевали они вместе в землях Шадцадидов? Разве не помогли аланские богатыри князю Мстиславу в войне за отцовский престол?15 Князь Ростислав протягивает свою руку и призывает возродить этот союз! Он готов поддержать твое войско, музтазхир, опытными бойцами-варягами, греческими осадными мастерами, что строят пороки, он даст тебе в помощь тмутараканских копейщиков и лучников! Тех самых, кто два года назад разбил в бою катафрактов пщы Тагира! Зачем вам, ясы, вероломный отравитель и предатель в союзниках, когда есть тот, чьи слова и рука одинаково тверды! Заключим же союз!!!

    Остаток фразы, переведенной толмачом, потонул в грохоте одобрительных криков, к моему вящему удовольствию. Однако в этой зале, как и во всей Алании, любые решения зависят только от одного человека — Дургулеля. И потому я неотрывно смотрю на его лицо в надежде увидеть хотя бы намек на положительные эмоции — и, кажется, вновь вижу тень улыбки в уголках губ музтазхира!

    Однако мое ликование, равно как и выкрики собравшихся, обрывает властный жест царя. Дургулель поднимает византийского посла — и в этот раз ромей все же сумел собраться и заговорить относительно спокойно и ровно.

    — Он говорит, что катепана вы выманили в Тмутаракань обманом, а после подло захватили, предали пыткам и вынудили себя оговорить. В это же время в Корсуни и Суроже подняли бунт подосланные и купленные вами люди, сумевшие взбаламутить жителей и ложью настроить против законного правителя — базилевса…

    Толмач словно синхронный переводчик повторяет за византийцем, донося до меня смысл сказанного, за что я ему весьма благодарен.

    — Ромей говорит, что царя Давида убили его же подданные, и греки здесь ни при чем. Он говорит, что Цимисхия и Феодору настигла Божья кара за предательство Никифора Фоки…

    — Хм, а в этом что-то есть!

    — Также он говорит, что царь Георгий первым напал на Византию, объединившись с мусульманским халифом Аль-Хакимом, а царь Гагик не выполнил воли дяди, завещавшего Армению империи.

    Все внимательно слушают ромея, чьи слова также переводятся толмачом и чей голос с каждой секундой становится все более сильным и уверенным.

    — Посол говорит, что сегодня у Византии, Грузии и Армении есть общий и очень сильный враг, пришедший с востока, — турки-сельджуки. Царь их, Алп-Арслан, весьма опытный и искушенный полководец, и лишь вместе православные христиане смогут выстоять под новым исламским натиском. Он говорит о крепком союзе грузин и аланов и необходимости сегодня позабыть старые дрязги и держаться друг друга. Он говорит также и о нашем союзе с империей, напоминает о родстве грузинского, аланского и византийского правителей…

    Наконец оба толмача замолчали вслед за послом, и византиец, глубоко склонившись перед Дургулелем, с царского разрешения сел под негромкий, но одобрительный гул. Грек явно не зря ест свой хлеб, сумел-таки обуздать гнев ясов, вызванный моей речью. Но нельзя давать сопернику сказать последнее слово — и потому, дождавшись разрешения царя, я встал:

    — Мои слова против слов ромея. Я был там, когда катепан пытался нас отравить, смотрел в его глаза на пиру, когда он признался, что желал нашей смерти. Я также был в Корсуни и своими глазами видел отчаянное, бедственное положение людей, желающих сегодня отречься от империи. Повторюсь, это мои слова против слов ромея.

    После короткой паузы, позволившей собравшимся переварить сказанное, но не дав им себя перебить, я продолжил:

    — Однако я согласен с послом базилевса — угроза с востока чересчур велика и опасна, и православным воинам стоит держаться друг друга. Но разве остались еще в Византии собственные славные воины, кроме варяжских и норманнских наемников? И разве стоит во главе империи опытный полководец, каким, к примеру, был Никифор Фока — человек, понимавший нужды простого народа и не жалевший казны ради армии?! Я скажу вам — нет!!! Империя слаба и не подходит на роль союзника. Она скорее будет использовать грузин и аланов в качестве щита, которым и закроется от Алп-Арслана!

    Моим словам вновь сопутствуют одобрительные крики ясов — и я продолжаю:

    — И если Византия была бы по-прежнему сильна, разве сегодня стоял бы я здесь и вел бы речь от лица князя Ростислава?! Нет! Ромеи уже давно бы навели порядок в Корсуни и Суроже, разбили бы наше войско в бою! Но вместо этого греки лишь науськивают вас на наши земли, пытаются нас стравить!

    Я вновь взял короткую паузу, после которой едва не закричал:

    — Примите наш союз, примите нашу помощь в будущей войне! Вы не прогадаете! Я лично приведу войско Тмутаракани вам на помощь, и вместе мы сокрушим сельджуков!

    Оглушительный, торжествующий рев, повисший в зале, является мне ответом. Даже Дургулель открыто — открыто! — улыбнулся и пока не спешит успокаивать своих подданных. В первые мгновения мне даже показалось, что я переломил ход переговоров, но тут музтазхир бросил выразительный и немного лукавый взгляд на ромея. В этом взгляде возможно прочитать все что угодно, кроме решительного отказа. А минуту спустя музтазхир подтвердил мои подозрения:

    — Что же, тамтаракайский воевода красноречив не менее, чем славные своим сладкоречием ромеи. Его слова заставляют сердце биться чаще. И в эту минуту я хотел бы сжать протянутую руку князя Ростислава, заключить с ним союз… Но цари не могут принимать решения, поддавшись чувствам! — В последних словах Дургулеля явственно послышался металл. — Базилевс Константин мой родственник и старый союзник, а приняв предложение русского посла, я предам этот союз… Что же, я должен все хорошо обдумать, прежде чем принять решение. А пока послы, наши гости, могут наслаждаться царским гостеприимством без страха быть отравленными! Я, музтазхир Дургулель, даю свое слово — гость под моей защитой неприкосновенен, и ему нечего опасаться, даже греческого яда! Ибо если с человеком, кто живет под моим кровом, питается моим хлебом и пьет мое вино, случится вдруг несчастье, — голос царя налился неприкрытой угрозой, а его стальной взгляд уткнулся в ромейского посла, — то гнев мой обратится против виновного и его хозяев! И гнев этот будет страшен!!!

    Кажется, византиец стал ниже ростом, съежившись под яростно пылающими глазами Дургулеля! Но миг столь явного проявления царских чувств был краток — вскоре музтазхир обратился ко мне, источая при этом уверенное спокойствие:

    — Я дам ответ князю Ростиславу после весенних состязаний богатырей, посвященных пробуждению земли от снежных оков. Это славная, нерушимая традиция ясов, и мы соблюдем ее сейчас, как и в прежние годы.

    Похоже, я начинаю понимать замысел царя ясов. Он играет — играет с византийцами, используя меня в качестве козыря. Видимо, Дургулель рассчитывает выжать из базилевса по максимуму, угрожая союзом с Тмутараканью. Например, торговые льготы, четкие гарантии союзнических обязательств в будущих войнах, золото, наконец… Моя вспышка на пиру была просчитана, он все предвидел и воспользовался моей несдержанностью, показав ромейскому послу, что у ясов есть альтернатива. А теперь ему нужно время — переписка посла с базилевсом протекает со скоростью движения курьеров из Магаса в Константинополь и обратно. И то пока император удосужится ознакомиться с докладом своего человека из далекой Алании, пока обсудит все с приближенными, пока даст ответные инструкции… Да, до весны все будет решаться. А Дургулель между тем может запросто собрать воинов на границе с княжеством, играя в «переговоры» в столице, — и ударит еще до того, как Ростислав получит от меня внятное предупреждение! В то самое время, когда музтазхир играет с византийцами, мы остаемся вне его раскладов, и, какими бы ни были выторгованные им условия, конечный итог одинаков — военное вторжение!

    Нужно отправить князю послание. Любой ценой.

    Пока я усиленно «качал» в голове сложившуюся ситуацию, Дургулель вновь обратился ко мне:

    — Воевода, я слышал, что вы упражняетесь с мечами каждое утро. Почему бы вам не принять участие в наших состязаниях? Докажите свою доблесть в поединках с лучшими воинами нашей земли! И тогда, быть может, мы сумеем оценить значимость военной помощи Тамтаракая. Особенно если ее приведете именно вы!

    Мне осталось лишь низко поклониться:

    — Я всегда рад воинским состязаниям, музтазхир...

    Источник - knizhnik.org .

    Комментарии:
    Информация!
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Наверх Вниз