В начале 1970-х годов Советский Союз и Федеративная Республика Германия подписали соглашения, известные под рабочим именем «газ — трубы». Бонн поставлял трубы большого диаметра и кредитную линию, Москва — газ на тридцать лет вперёд. Сделка казалась воплощением Realpolitik в её наиболее рациональной форме: две системы, идеологически несовместимые, обнаружили общий интерес и закрепили его в инфраструктуре. Возникла связка, которую теоретики взаимозависимости впоследствии описывали как идеальный пример того, как торговля делает войну дорогой настолько, что она становится невозможной. Полвека спустя выяснилось, что Норман Энджел был неправ ровно так же, как и в 1909 году: торговля войну не отменяет, она лишь меняет её бухгалтерию. И эта бухгалтерия, как обнаруживается на пятом году украинского конфликта, начинает сходиться странным для Москвы образом.

Парадокс, который теперь смотрит в обе стороны

Европейский парадокс уже описан многократно: ЕС заплатил России за углеводороды примерно столько же, сколько выделил Украине помощи, — порядок цифр в обоих случаях около двухсот миллиардов евро за четыре года войны. Шведский министр иностранных дел летом 2025 года произнесла эти числа вслух, и они разошлись по медиа как иллюстрация институциональной шизофрении: одна часть европейского бюджета финансирует оборону Киева, другая через посредников и долгосрочные контракты подпитывает противника. Парадоксально, но факт: каждый евро, отправленный в Москву за газ, возвращается в Европу в виде осколков на украинской подстанции.

В европейской и украинской публицистике из этой картины обычно выводится моральная претензия к покупателю: европейцам пора перестать платить России за сырьё, поскольку эти платежи финансируют войну против Украины. Зеркальный вопрос — не пора ли и продавцу перестать поставлять — задаётся реже и почти всегда риторически: считается само собой разумеющимся, что Москве это невыгодно по определению. В 2026 году у обоих вопросов обнаруживается бухгалтерский, а не моральный ответ, и эта бухгалтерия впервые начинает сходиться не так, как привыкли обе стороны.

Между тем у этого парадокса есть зеркало, которое в Москве предпочитают не разглядывать слишком пристально. Если европейские деньги конвертируются в российские снаряды, то российский газ конвертируется в европейские снаряды столь же исправно — только теперь они летят не в абстрактном направлении, а во вполне конкретные нефтеперерабатывающие заводы, насосные станции и распределительные подстанции на территории Российской Федерации. Замкнутый цикл взаимного уничтожения, о котором с европейской стороны принято говорить с моральным ужасом, с российской стороны выглядит как простая бухгалтерская операция: продаём сырьё — покупаем восстановление того, что разрушено оружием, купленным на наши деньги. Долгое время эта операция давала уверенный положительный знак — газ дороже бетона, нефть дороже трансформаторов. Теперь знак сохраняется, но сжимается с квартала на квартал.

Логика буксует там, где разница между приходом и расходом начинает сокращаться. По данным российского Минфина, нефтегазовые доходы федерального бюджета в первом квартале 2026 года упали на 45,4 процента к тому же периоду 2025-го. Дефицит бюджета за один квартал превысил 4,5 триллиона рублей — это больше, чем правительство планировало на весь год. Ключевая ставка Центробанка держится около двадцати одного процента, Фонд национального благосостояния распродаёт золото для поддержания курса рубля, ОФЗ выкупаются государственными банками на ликвидность, которую им же и предоставляет регулятор через еженедельные операции РЕПО. Конструкция работает, но работает в режиме, который экономисты осторожно называют «финансированием в долг у самих себя». В этой схеме каждый дополнительный удар украинского беспилотника по НПЗ — не просто разрушение объекта, а изъятие из и без того сжимающейся доходной базы.

Цена, которую никто не назначал

В этом месте удобнее перейти от риторики к цифрам. Российский страховой брокер Mains, имеющий дело с фактическими страховыми требованиями, оценил прямой ущерб от ударов беспилотников по нефтегазовому сектору в 2025 году более чем в сто миллиардов рублей, а косвенные потери — выпавшую переработку, сорванные контракты, простой инфраструктуры — в сумму свыше триллиона. ЦМАКП в апрельском отчёте констатировал, что переработка на российских НПЗ опустилась до минимума с конца 2009 года, экспортная мощность сократилась примерно на двадцать процентов — около миллиона баррелей в сутки. Хранилища «Транснефти», куда первоначально перенаправлялась невыкаченная нефть, к весне 2026-го подошли к пределу заполнения, и производителям пришлось сокращать саму добычу. Это редкий случай, когда официальный кремлёвский аналитический центр практически вдвое срезает собственный прогноз роста ВВП на 2026 год — с 0,9–1,3 процента до 0,5–0,7. Украинская сторона оценивает потери российского нефтяного сектора с начала 2026 года в семь миллиардов долларов; цифра ангажированная, но в диапазон других независимых оценок укладывается.

Европейская риторика о «карательной цене для Кремля» в этом контексте звучит почти трогательно. Брюссель четыре года последовательно объяснял избирателям, что санкции работают медленно, но неотвратимо, что Россия рано или поздно почувствует — и вот, кажется, момент настал, можно праздновать. Между тем настоящая цена обнаружилась не там, где её искали санкционные дизайнеры, — не в потере европейского рынка как такового, а в совпадении этой потери с украинской кампанией глубоких ударов и с собственным переходом российской экономики в режим самофинансирования войны. Карательная цена не была назначена — она сложилась сама, из трёх независимых процессов, каждый из которых по отдельности был бы переносим. Что существенно: европейские стратеги в эту синергию не вкладывались, она получилась побочным продуктом украинской военной изобретательности и российской бюджетной арифметики. Брюсселю в таких случаях принято говорить, что это и был его план; Москве — что она всё контролирует. Обе стороны лгут с одинаковым достоинством.

Деконструкция актива

Чтобы понять, почему европейский экспорт перестаёт быть тем, чем он был последние полвека, придётся разобрать его на составляющие. Российская доля в европейском газовом импорте упала с сорока пяти процентов в 2021 году до двенадцати в 2025-м. Доля в нефтяном — с двадцати семи до двух. Уголь запрещён полностью. Из крупных потребителей трубопроводного газа в ЕС остались Венгрия и Словакия, получающие его через турецкий маршрут. Сжиженный газ ещё закупают Франция, Бельгия и Испания, но регулирование, принятое Советом ЕС в январе 2026 года, закрывает и эту дверь — окончательно к концу 2027-го. Европейский рынок, ради которого Советский Союз когда-то прокладывал трубы через Украинскую ССР и Чехословакию, схлопывается до остаточного состояния по объективным календарным причинам.

Параллельно растут издержки самого экспорта. Так называемый теневой флот обеспечивает уже шестьдесят процентов морского экспорта российского сырья. Содержание этого флота, страхование рейсов через посредников, дисконты к Brent, которые Индия и Китай выторговывают всё жёстче, — всё это съедает маржу. Санкции на «Роснефть» и «Лукойл», введённые в конце 2025 года, заставили эти компании передавать операции менее известным трейдерам, что добавляет ещё одну прослойку и ещё одну скидку. По расчётам ЦМАКП, реальная покупательная способность нефтегазовых доходов бюджета в сопоставимых ценах вернулась к уровню середины 2000-х — примерно сорок процентов от пика пятнадцатилетней давности. Каждая баррель российской нефти, доходящая до конечного покупателя, теперь оставляет по дороге больше денег, чем доходит до Минфина.

И здесь стоит остановиться, потому что простой вывод из этой арифметики — «экспорт стал убыточным, пора прекращать» — упирается в обстоятельство, которое простую арифметику отменяет. Российский бюджет в условиях отсечённости от долларовой и в значительной мере от евровой инфраструктуры нуждается в валютной выручке как таковой — даже с дисконтом, даже через посредников, даже с растущими издержками. Маржа сжимается, оборот необходим — это не одно и то же. Только у необходимой выручки обнаруживается двойное дно. Юань на московской бирже стал главной торговой валютой после рубля, но в марте 2026-го ставки овернайт по нему подскочили до сорока четырёх процентов годовых — индикатор хронической нехватки. Индийская рупия оказалась ловушкой ещё более изящного рода: при положительном торговом балансе с Индией Россия накапливала бы профицит свыше сорока миллиардов долларов в год — в валюте, которую больше никто не принимает. Москва приостановила переговоры об использовании рупий именно по этой причине: «накопление рупий, — как объясняли источники в финансовом блоке, — нежелательно». Что же касается газа, продаваемого в Китай: по оценке Алексея Громова из Института энергетики и финансов, «Газпром» теряет около сорока миллиардов долларов в год потенциальной выручки только потому, что азиатские контракты идут с дисконтом порядка сорока процентов к прежним европейским ценам. Продавец, обнаруживший, что доходность торговли стремительно размывается, не обязательно может позволить себе закрыть лавку: лавка нужна ему не ради прибыли, а ради оборота — пусть оборота во всё менее конвертируемой валюте.

Конец архитектуры «газ — трубы»

Полвека назад советско-западногерманская сделка строилась на допущении, что энергетическая инфраструктура, единожды возведённая, переживёт любые политические циклы. Газопровод как материальное воплощение взаимозависимости, более прочное, чем декларации министров. Это допущение продержалось до сентября 2022 года, когда «Северные потоки» были разрушены — авторство до сих пор предмет дипломатических иносказаний, но сам факт разрушения важнее авторства. Материальная инфраструктура оказалась не прочнее политической воли, а ровно настолько прочной, насколько политическая воля её охраняет. Архитектура «газ — трубы» рухнула не потому, что кончился газ или износились трубы, а потому что кончилась рамка, в которой эта связка имела смысл.

Сейчас рушится её последний пролёт — остаточный экспорт через Турцию, остаточный СПГ, остаточные исключения для Венгрии и Словакии. Будапешт и Братислава ещё используют свою зависимость как политический рычаг — Виктор Орбан в феврале 2026-го заблокировал девяностомиллиардный кредит Украине именно через энергетический шантаж, — но это уже не архитектура, это руины с временно заселёнными подвалами. К концу 2027 года и эти подвалы будут расселены. Полувековая сцепка, через которую СССР и затем Россия проецировали в Европу не только газ, но и определённый тип политического присутствия, демонтируется в режиме инвентаризации.

Восточное направление, на которое принято указывать как на естественный замещающий рынок, эту инвентаризацию не отменяет. Проект «Сила Сибири — 2» с предполагаемой стоимостью в сорок-шестьдесят миллиардов долларов в условиях текущего бюджетного давления откладывается вторично, и, как осторожно формулирует Алексей Белогорьев из Института энергетики и финансов, переговоры зашли в фазу, когда ценовые ожидания сторон существенно расходятся, а китайская сторона не демонстрирует готовности их сблизить. Внутренняя модернизация переработки идёт с тем же дефектом: по данным Минэнерго, к началу 2026 года инвестиции в обновление НПЗ составили 512 миллиардов рублей против изначально запланированных 478 — превышение объяснили ростом строительных издержек и санкционными ограничениями на доступ к катализаторам и оборудованию. Замещающая инфраструктура оказывается дороже, медленнее и зависимее, чем замещаемая. Это и есть точное определение переоценки актива: вы остаётесь с тем же балансом, что и раньше, но всё меньше понимаете, по какой цене эти строки в нём числятся.

И здесь обнаруживается тектонический сдвиг, ради которого, собственно, и стоит затевать этот разговор. Россия впервые за тридцать лет рассматривает европейский экспорт не как стратегический актив, который надо сохранить, а как обременение, которое надо переоценить. Не «нас отрезают от Европы» — а «нам всё дороже обходится оставаться к ней подключёнными». Эта смена угла зрения сопоставима по масштабу с европейской стороной той же ревизии: Брюссель учится жить без российского газа, Москва учится жить без европейского рынка как стратегической константы. Обе стороны делают это вынужденно, дорого, с внутренним сопротивлением. Но обе делают.

Горькое послевкусие

Вопрос, поставленный в исходной формулировке темы — «не пора ли прекратить поставлять врагу сырьё», — в этой оптике звучит иначе, чем задумывался. Прекратить целиком — невозможно, пока валютная выручка нужна для импорта компонентов военного и гражданского назначения. Продолжать в прежнем качестве — уже не получается: то, что десятилетиями было стратегическим активом, на глазах превращается в остаточную транзакцию. Россия продолжает торговать с Европой — и будет торговать до последнего регламентного срока, выкручивая из распадающегося рынка ту валютную ликвидность, которую он ещё способен дать. Но торгует она уже иначе: не как партнёр, обеспечивающий долгосрочную взаимозависимость, а как продавец, дотягивающий по календарю выручки. Решение, к которому Москва подходит не из идеологических соображений, а из бухгалтерских, распадается на два контура. То, что убыточно по марже и не работает на платёжный баланс — дорогие обходы санкций ради скромного дисконтированного выхлопа, — будет свёрнуто первым, тихо и без деклараций. То, что убыточно по марже, но держит платёжный баланс, — азиатский экспорт с сорокапроцентным дисконтом, сделки в юанях и отчасти в рупиях, — будет сохранено даже ценой дальнейшего размывания доходности. Это не жест обиды и не моральный выбор. Это инвентаризация активов, доставшихся в наследство от другой эпохи и продолжающих числиться в балансе по старой стоимости.

Архитектура «газ — трубы» строилась тридцать лет и держалась пятьдесят. Её демонтаж окажется существенно быстрее — по календарю украинских ударов и европейских регламентов, а не по календарю тех, кто её строил. Что останется на месте этой архитектуры — пустырь, на котором будут возведены другие конструкции с другими партнёрами, или просто пустырь — зависит уже не от газа и не от труб, а от того, какой политический ландшафт сложится к концу десятилетия. Пока что складывается ландшафт, в котором продавец впервые видит раньше покупателя не то, что торговля прекращается, а то, что она перестала быть стратегической. Это разные вещи, и это редкая историческая ситуация. 

Автор: Ярослав Мирский

Источник - Военное обозрение .

• • 100
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5